Геронтология
Конференции
IBGStar
Московское городское
общество терапевтов
Управление качеством
в здравоохранении
Издательская
деятельность
Медицинская
литература
 

Справочник лекарственных средств Формулярного комитета РАМН

Поиск препарата:

Человек должен гореть!

Человек должен гореть!

Виталий Георгиевич Волович, профессор, д.м.н.

Б. Олегов

В 1940 году неожиданно в газете появилось объявление от имени Военно-морской медицинской академии, что они набирают курс из невоенных людей. Я в тот момент школу еще не закончил, учился в 9 классе в г. Сочи. Папа уговорил меня послать заявление. В начале 1941 года мне прислали пачку документов и приглашение на сдачу экзаменов, но в ночь моего выпуска из школы началась война. Это был тот самый выпуск, из которого практически никого не осталось. Я побежал в военкомат — в летчики записываться — хотел проявлять героизм и исключительно летчиком. Авиация всегда была элитой — это лучшие войска, лучшие люди. В моем понимании тогда летчики-испытатели -это были «сверхлюди». Это сегодня летчиков никто не знает, а тогда имена Михаила Громова, Валерия Чкалова, Владимира Кокинаки знал и стар и млад. А Вы знаете хоть одного сегодняшнего летчика-испытателя? Я считаю, что одним из больших плюсов того времени было то, что был пример для подражания, героизма, мужества, патриотизма. Вся страна следила сначала за поисками Умбер-то Нобеле, потом за челюскинцами, папанинцами и т. д. Герои, которые выросли среди нас, такие же простые ребята. Товарищи. Так вот: пришел я военкомат, а мне говорят: «На тебя уже документы в академию пришли. Езжай в Ленинград». В каждом из событий, происходящих со мной, я чувствовал, что словно вмешивается какая-то сила, которая ведет меня по жизни. Так вот, папа очень обрадовался, ведь он был врачом и очень хотел, чтоб я продолжил его дело. Я опоздал к экзаменам, приемная комиссия уже закончила работу. Остановился я у друзей моих родителей, и когда хозяйка квартиры сказала: «Ну что будем делать?», я сказал: «Как что? Иду в военкомат в армию записываться». Она сказала: «Замри. Я сейчас твоей маме буду звонить». В это время пришел ее сын, очень известный ленинградский гинеколог, она ему на меня пожаловалась, а он: «Как это опоздал? Завтра же иди в Военно-медицинскую академию, она тоже объявила прием». На следующий день я отправился на экзамены. Вся набережная была забита мальчишками, желающими поступить в ВМА - 25 человек на место. Мне удалось все экзамены достойно выдержать. ВМА в то время была лучшим медицинским вузом страны. Раньше звания и чины не продавали. ВМА того времени - это Эрмитаж медицинских кадров. Всеми кафедрами руководили пожилые, с моей мальчишеской точки зрения, профессора и академики с мировыми именами, во всех учебниках они или упоминались, или были их авторами.

Уже в июле началась учеба, а где-то там шла война. Мы считали, что война завтра кончится, и вообще она где-то далеко, и мы — мальчишки — страшно переживали, что не успеем повоевать. Так прошло лето 1941, а в ночь с 8 на 9 сентября над городом, как на параде, прошли эскадрильи немецких самолетов, только что разбомбившие все ленинградские склады с запасами продовольствия. Только тогда, когда посыпались бомбы, мы осознали, что война рядом. С этого дня для нас началась настоящая военная страда: мы ловили шпионов, патрулировали улицы, тушили пожары. Несколько моих однокурсников погибло во время бомбежек. При этом днем шли занятия, все как положено. А после этого нас учили обращаться с оружием. А война все приближалась. Видимо, наверху осознали, что война будет длиться не один месяц, а может, и не один год, значит, надо готовить полноценных военных врачей. К Новому году нас эвакуировали в Самарканд, где мы проучились около 2 лет, после чего снова вернулись в Ленинград. Но на этот раз уже в урезанном составе — из 2 академий (Ленинградской ВМА им. С.М. Кирова и Куйбышевской ВМА) по 500 человек — оставили 2 раза по 75 — то есть 150 человек, лучших из лучших, остальных отправили кого в медучилища, кого в училища связи, кого на фронт. Наступил 1946 год. После возвращения в Ленинград наступили напряженные дни учебы. Многие из нас работали в научных кружках при кафедрах. Я увлекся гинекологией. У нас практика была, мы — курсанты, все по очереди даже амбулаторный прием вели. А я такой яркий брюнет был, с усами — женщины стеснялись и не шли ко мне, заглянут в кабинет и обратно в коридор убегают. И тут какая-то старая бабка пришла, я все сделал, как положено. Она довольная вышла в коридор и как начала меня расписывать: девочки, такой доктор, такой ласковый, аккуратный... В общем, создала мне рекламу, ко мне сразу же пошли кокетливые девицы. Но вскоре мой интерес к гинекологии угас. В последнюю субботу сентября 1946 года нам присвоили звание капитанов медицинской службы и выдали врачебные дипломы. Выпускная комиссия направила меня продолжать службу в ВДВ. Так я попал в Ефремов, в 351 десантный полк. Началась моя служба врачом десантного батальона. И вот в июне 1948 г. случилось событие, определившее всю мою дальнейшую жизнь: меня направили в Тулу за медикаментами в медсанбат вместо заболевшего младшего врача полка. И там, в медсанбате, я неожиданно встретил Павла Буренина. Это был тот самый Павел Буренин, который совершил первый в мире прыжок с парашютом в Арктике на о. Бунге для спасения жизни тяжело раненного зимовщика. За подвиг он был награжден Орденом Красной звезды. А Самуил Маршак написал поэму, которую посвятил Паше Буренину. И вот этот самый Паша Буренин стоял передо мной. Оказалось, что он собирается поступать в адъюнктуру, мы посидели, поговорили, познакомились. Он поинтересовался, много ли у меня прыжков, занимаюсь ли я хирургией. Пока я работал врачом батальона, под моим присмотром был целый батальон солдат, которые болеют всем на свете, и лечил я их от всего: от фурункулеза до педикулеза. В ВДВ врач прыгает с парашютом вместе с солдатами. К тому моменту у меня уже было 74 прыжка. Я в числе небольшой группы офицеров прыгал, в том числе и с парашютом с ручным раскрытием. Итак, разговорились мы с Пашей, и тут он меня неожиданно спросил: «А ты бы не хотел в Арктику поехать? Я в адьюнктуру поступаю и, если хочешь, за тебя слово замолвлю?». Я сказал: «Конечно, хочу». Он записал все мои координаты, на чем мы и расстались.

Прошло время, меня уже перевели в другую часть в Тулу, и вдруг меня ночью вызывают к командиру корпуса и сообщают, что я завтра должен быть в Москве в Главном управлении Северного морского пути. Там я узнал, что меня назначили врачом в секретную экспедицию в центр Арктики. Я должен буду лечить участников экспедиции, но основная моя задача — неотложная помощь экипажам самолетов в случае аварии или вынужденной посадки на дрейфующую льдину. И я поехал...

Итак, в 1949 г. я попал в Высокоширотную воздушную экспедицию «Север 4» в Центральный полярный бассейн, почти 3 месяца там находился на дрейфующей льдине вблизи Северного полюса. К счастью, мой парашют не потребовался и пролежал в тамбуре палатки. Наш главный штаб (база) находился в 100 км от Северного полюса, и вдруг 9 мая 1949 г. меня вызвали к начальнику экспедиции и предложили мне вместе с мастером спорта Андреем Медведевым прыгнуть на Северный полюс с парашютом. После этой экспедиции нас наградили. Мне дали Орден Красного Знамени. После окончания экспедиции я год проучился на рабочем месте на кафедре авиационной медицины знаменитого профессора Розблюма, а весной 1950г. оказался на льдине вблизи Северного полюса в составе Высокоширотной воздушной экспедиции «Север 5». Кто задумывается в 26 лет о том, как жить дальше? Все было здорово: я попал в Арктику, первый в мире прыгнул на Северный полюс... И потом, я же был военным, а вопрос, что делать завтра, волнует только гражданских.

Участники экспедиций, так же как персонажи древнегреческих мифов, существа необыкновенные, только в форме летчиков и полярных ученых. Это были всемирно известные физики, биологи, океанологи, гидрологи и др. и прославленные полярные летчики. Это были люди особого склада и храбрости, их имена гремели на весь мир. И они для меня стали реальными людьми, с которыми можно было за руку поздороваться. Я в экспедициях все время ходил в приподнятом настроении, в постоянной эйфории. Экспедиции поднимали меня в собственных глазах. Я вроде как пришелся там ко двору. Находясь

в экспедиции, я узнал что в районе полюса относительной недоступности организуется длительно действующая дрейфующая станция, однако место врача в составе зимовщиков не было предусмотрено, и моя робкая попытка оказаться там кончилась неудачей. Экспедиция окончилась в мае, и я отправился домой в отпуск. Вернулся я осенью и был среди ночи вызван в Главное управление Северного морского пути. Попал я сразу к Водопьянову: «Помнишь разговор на полюсе с Кузнецовым? Поедешь врачом? Но учти, что придется совмещать медицину с кулинарией». И через 10 дней я оказался там. Именно кулинарная сторона моей деятельности была расценена многими полярниками как героизм.

Вопреки твердому убеждению начальства, что слово «полярник» подразумевает «здоровяк», пациентов у меня хватало: радикулиты, ангины, отравления угарным газом и даже пневмонии. Это нормально, люди должны болеть, у кого-то глаза, у кого-то нос, у кого-то бессонница... Все то же самое, что и в обычной жизни, только в неудобных условиях: в брезентовой палатке, на дрейфующей льдине, при минусовой температуре. Антибиотики уже были доступны, все это хранили в палатках, в спальниках. И пенициллин в то время от всего помогал. Это сегодня банальную гонорею или сифилис приходится лечить какими-то уникальными импортными препаратами. Бесплатными медикаментами я был обеспечен «выше крыши», к счастью, меня снабжал не Зурабов.

Самое трудное испытание на станции было - пребывание в абсолютной секретности, и мы знали, что случись что, никто к нам на помощь не доберется. Мы все знали, что можем рассчитывать только на себя: ни корабли не доплывут, ни самолеты не долетят. Мы полностью были отрезаны от мира. Мы были словно разведчики в тылу врага, в подполье. После окончания всех участников дрейфа представили к Героям, но наградили только Орденом Ленина, это был высший орден в СССР. Это я уж сейчас бурчу, а тогда я пришел на прием к начальнику медслужбы военно-воздушных сил, и он, с любопытством взглянув на ордена, спросил: «Это что ты, за выслугу лет получил?» Он даже не мог себе представить, что мальчишка — майор в 28 лет пришел, да с такими орденами. В тот момент мне даже предложили самому себе выбрать место работы, и, естественно, я выбрал самое лучшее для авиационного врача — Государственный научно-исследовательский испытательный институт авиационной медицины, куда я попал в 1952 году в очень интересный отдел, который занимался вопросами катапультирования. В течение 2 лет я занимался проблемой катапультирования с самолетов — был младшим научным сотрудником, я был никто, смотрел, учился. Там надо было в начале работать с простейшей аппаратурой, электрокардиографами, мерить пульс, давление. Я довольно быстро все схватывал и через 2 года я уже стал разбираться в этой области. Там был очень интересный коллектив, врачи-физиологи. Увлеченнейшие люди, работали по ночам, потому что работа была интересная. Зимой 1953 года меня вызвали в Главное управление Северного морского пути и предложили принять участие в работе новой дрейфующей станции «Северный полюс 3», куда я и отправился весной 1954 года.

Надо сказать, мне всю жизнь везло, мне всегда моя работа очень нравилась. Это очень помогало делу. Государственные интересы совпали с моими личными амбициями и характерологическими особенностями. Однажды побывав в Арктике, просто начинаешь болеть ею, так же, как это случается с альпинистами. Очень скоро снова хочется туда, эта тяга неистребима. На самом деле работа в таких экспедициях очень тяжела, нередко муторна, однообразна. Но все неведомое безумно привлекательно. Ведь сколько людей шли в Арктику, к Полюсу шли, и это все желание преодолеть себя, быть где-то первым. Людям важно хоть в чем-то быть первым, иначе не было бы книги Гиннеса, Олимпийских игр. Мне кажется невероятной глупостью лозунг «Главное не победа, главное - участие», придуманный осторожными чиновниками. Побеждать — это важно!!! Великий Амундсен сказал потрясающе правильную вещь: «Первому все, второму ничего». И так все открытия. Иногда спрашивают, чего ради мы трудились на дрейфующих станциях? В безвестности, в обстановке постоянного риска. Получали мы за это копейки, то есть деньги роли не играли, славы никакой, потому что все секретно. А что будет после этого, никому не ясно. Для всех нас был ясен ответ: мы выполняли особое задание партии и правительства.

Так вот, попал я на вторую дрейфующую станцию, там я работал только врачом, научным сотрудником. Это поначалу тоже была секретная экспедиция. И вдруг в июле 1954 года по радио прозвучало сообщение о том, что в Центральном полярном бассейне открыты 2 дрейфующие станции.

Вот с этого момента начался «период славы», нам начали письма писать пионеры и девушки, мы отвечали, нас везде приглашали, мы стали специальными корреспондентами многих газет и журналов. Я тогда даже песню написал «Полярный вальс», Утесов ее исполнил по радио, у меня сразу появились завистники... Испытание медными трубами выдерживать порой труднее, чем полярными невзгодами.

Вернувшись в институт, начал заниматься вопросами выживания и спасения после вынужденной посадки (приземления, приводнения) летного состава в безлюдной местности. Поскольку начинала развиваться космонавтика, это стало особенно актуальным. Мы начинали разрабатывать эту проблему практически с нуля. Авиационная медицина -это сплошной эксперимент, сначала в лаборатории, потом в воздухе. Но ничего не бывает зря. Тот прыжок, который я сделал на полюсе, он явился трамплином для моего следующего жизненного этапа. Мы выезжали в короткие экспедиции. Изучалось, сколько и в каких условиях может прожить приземлившийся космонавт. Что нужно ему, чтобы выжить. Нам нужно было максимально обезопасить его. Он должен знать, что у него есть все необходимое и что ему нужно делать. Таких экспедиций было порядка 40, в разные районы земного шара. В том числе в джунгли Вьетнама, единственная в своем роде экспедиция.

А потом началась космическая эпопея. Основная задача авиационных врачей, участвовавших в поисково-спасательных операциях, была как можно быстрее прибыть к месту приземления. Решить это было на первый взгляд сложно: вертолеты имели маленький радиус действия, а самолеты требовали аэродромов. Вот тогда и пригодился мой полярный опыт. Я предложил руководству создать группу врачей-парашютистов. Они могли в кратчайшие сроки десантироваться к месту приземления космонавтов. И такой отряд был создан. В него вошли врачи Института и Центра подготовки космонавтов: Виктор Артомо-шин, Любовь Мазниченко, Иван Колосов, Борис Покровский, Борис Егоров — будущий врач-космонавт, и я. Мы встречали всех первых космонавтов, летавших на кораблях «Восток». Мы отвечали за последний этап: должны были встретить как можно быстрее космонавта, осмотреть его, выяснить, что с ним произошло, при необходимости оказать помощь, госпитализировать. А если приземление — приводнение произошло в каком-то безлюдном недоступном месте, то нужно было обеспечить его выживание в этих условиях. Потом добавилось еще одно: оказалось, что быстро прибыть к месту посадки довольно сложно, поэтому пригодился опыт врачей-парашютистов. Возле Николаева я приземлился через 20 минут, к Герману Титову я приземлился вовремя, но у меня было очень неудачное приземление, и он надо мной смеялся: кто кому помощь оказывать будет. А Юру Гагарина я осматривал сразу после

полета. Его привезли в Энгельс. Я его встречал, мы обнялись, поцеловались, он при мне разговаривал с Брежневым, Микояном, а потом его забрали в ВЧ доложить о полете Хрущеву. Мы не знали тогда, какова вероятность благополучного исхода. Трудно было даже предположить. Это было очень ответственно. И были секунды, когда все могло обернуться по-другому. К счастью, все обошлось. Осматривал я его уже в самолете.

Я участвовал в тренировках, в подготовке по выживанию. Есть люди, которые готовы годами готовиться и ждать своего часа. Они исполины были, они этим жили, они это исповедовали. Один из ярких примеров: дважды герой Советского Союза Валера Поляков — 15 лет ждал. Юра Гагарин оказался от природы удивительно незаурядным человеком. Он совершенно по-особенному на все реагировал, на различные внештатные ситуации.

В 1959 г. произошло в моей жизни еще одно событие: меня пригласил Папанин и предложил:
— Хочешь в Бразилии побывать?
— Хочу, конечно, хочу!
— У меня есть место врача на корабле. Пойдешь?
— Меня не пустят.
— Кого? Тебя не пустят? Кто у тебя начальник? — Тут же набирает телефон. — Здравствуйте, товарищ полковник, это говорит дважды Герой Советского Союза Папанин, знаете такого? У Вас есть доктор Волович, отпустите его месяца на 3? Да Вы что? Хотите, я сейчас Смирнову позвоню (Ефим Иванович Смирнов, начальник медицинского управления в то время) или Главкому? Ну и отлично.

Очень были быстрые сборы. Так я попал в Рио-де-Женейро, потом в Сенегал, Англию. Это было как полет на Луну. Из совершенно нищей, закрытой страны... Эта экспедиция положила начало целой серии океанских экспедиций, которых тоже никто никогда не повторял, это выживание в тропической зоне океана — мы плавали на шлюпках по 7 дней в экстремальных условиях. Изучалось все: обстановка, реакция организма на негативные факторы, защита от них, правила поведения, питание, водообеспечение... В пустыню или в Арктику мы иногда брали с собой испытателей, но нередко сами участвовали в испытаниях... Всего я принимал участие более чем в 40 экспедициях в различные районы земного шара.

Меня часто спрашивают, не хочу ли я отдохнуть в спокойной обстановке. Я бы в жизни не поехал отдыхать в деревню, размеренный отдых — это не для меня. Человек без стресса жить не может, стресс заставляет функционировать организм. Это тренировка адаптации. Жизнь на диване и лечебно-охранительные режимы — это глупость. Человек должен гореть!

Записала А. Власова


 
Управление качеством в здравоохранении Геронтология Издательская деятельность
Московское городское общество терапевтов Конференции Медицинская литература