Геронтология
Конференции
IBGStar
Московское городское
общество терапевтов
Управление качеством
в здравоохранении
Издательская
деятельность
Медицинская
литература
 

Справочник лекарственных средств Формулярного комитета РАМН

Поиск препарата:

О времени и о себе

О времени и о себе

— Мария Генриховна, наверное, неожиданный вопрос для Вас. Расскажите, пожалуйста, про вашего отца — Генриха Абрамовича Глезера.

— Нет, кому это сегодня интересно. Нет, не нужно.

— Интересно, ведь он незаслуженно забыт. Если не Вы, то кто же расскажет?

— В этом году как раз 80 лет со дня его рождения было.... Ну что я могу рассказать, когда родился и т. д.?

— Что только дочь может рассказать про отца. Вы же вместе с ним книгу издали.

— И не одну: по артериальной гипертонии, по фармакотерапии сердечно-сосудистых заболеваний. А ведь один из самых первых справочников по лекарственным препаратам в нашей стране написал он, давно, еще в 60-х годах, маленький, практически карманный справочник. Этот справочник был любим долгие годы многими врачами.

Папа заканчивал Одесский медицинский институт, а начинал учиться в Военно-медицинской академии сразу после фронта. Это его наградили так за то, что он вывез раненых, спас людей.

Начал он воевать в 17 лет, добровольцем, с 42-го года, прямо со школьной скамьи. Семья тогда жила на Украине. Он закончил короткие фельдшерские курсы. Закончил войну в 19 лет. Была ситуация — они попали в окружение, в котел. Это было 19 февраля, и он подумал, что не может умереть в этот день. Это день рождения моей мамы, тогда его еще будущей жены. Они вместе с 3-го класса учились и он, когда уходил на фронт, с доски почета стащил ее фотографию и взял с собой.

Он говорил, что было так обидно в этот день умереть, он просто не мог, он знал, что должен выжить. Он погрузил раненых на машины, встал на подножку первой машины, и они вырвались из окружения. Спас людей. Получил за это орден Красной звезды. В 19 лет он стал персональным пенсионером, инвалидом войны — был ранен, контужен. Его спросили: какое он хочет еще поощрение, награду? Он ответил, что хочет учиться. Его спросили: где? И предложили на выбор академию художеств или военно-медицинскую. Он выбрал медицину.

Это был конец апреля 1945 года. Он рассказывал, что творилось что-то ужасное, над головой свистело и взрывалось. Он совершенно не боялся, так как был уверен, что точно погибнет. Не было никакого ощущения, что оттуда можно выйти живым. И вдруг его вызывают в штаб и говорят, что на него пришли документы, и он должен ехать учиться. Из этого штаба до своей части полз на животе, не поднимая головы, — появился шанс остаться в живых, и 2 мая 1945 года он уехал.

А потом он женился, родилась моя старшая сестра, и они уехали в Одессу, там были бабушки с дедушками, могли хоть чем-то помочь, и доучивался он там.

— А Генриха Абрамовича родители были врачами ?

— Нет, у моей мамы отец был врач. Он был патологоанатомом Белорусского фронта, я точно не знаю какого. Участвовал во вскрытии тел Гитлера, Геббельса. Он подписывал документы и никогда об этом ничего не рассказывал. Уже через много лет он обмолвился, что участвовал во вскрытии семьи Геббельса, а потом, уже после его смерти, в журнале Звезда были опубликованы материалы по вскрытию Гитлера, опубликованы все протоколы, и мы там увидели его фамилию.

— А как Генрих Абрамович оказался в Москве?

— Сначала, на год раньше, закончила институт мама, потом отец. По окончании они сначала поехали в деревню работать, мама сначала поехала в какую-то молдавскую деревню, а потом они на Украине в деревне работали, где я и родилась — село Червоная Каменка, станция Счастливая. Позже папа заведовал райздравотделом. Папа рассказывал, что в деревне, где он работал, было жуткое количество туберкулеза, голод. И он решил купить рентгеновский аппарат. Денег, конечно, на это не было. Он взял деньги, предназначенные на строительство чего-то там, и купил рентгеновский аппарат. Его вызвали, начальник областной партийной организации оказался адекватным человеком, выслушал, подумал и сказал: «Выговор мы тебе, конечно, дадим, но аппарат оставим». Договорились полюбовно.

Когда они отработали там 3 года, папа поехал в Москву поступать в ординатуру. Его не сильно брали, все тот же национальный фактор. Но потом взяли, он проходил ординатуру у Павла Евгеньевича Лукомского. Ему ведь отказали, когда он приехал в Москву. Он пошел в ЦК КПСС, тогда это было возможно. Простых людей принимали в ЦК. Он пришел, положил свой партийный билет на стол и сказал: «Я член партии с 1943 года, я инвалид войны, я работаю в селе, я заведую райздравотделом. Что еще нужно, чтоб я мог учиться дальше? Какие заслуги у мальчиков и девочек, которых принимают, больше, чем мои?» Из ЦК позвонили и его зачислили в ординатуру. Так что он непросто туда попал. Это был 1953 год. Самое страшное время.

По окончании ординатуры он защитил диссертацию. И после защиты его пригласил работать Мясников. Лукомский его, естественно, не оставлял, а ему предложили поехать в Кисловодск или куда-то главным врачом в санаторий. Родители решили,

что, наверно, они поедут, и в этот же день Александр Леонидович Мясников предложил ему работать у него, поскольку во время ординатуры папа ходил на все его клинические разборы, обходы. Пригласил его Мясников на должность младшего научного сотрудника. Мои родители рассказывали, что они вместе с маминым отцом посоветовались, как поступить в такой ситуации. И мамин отец сказал — главным врачом — это будет сытая и спокойная жизнь, а младшим научным сотрудником — будет голодная и неспокойная, и тем не менее он советует идти в науку, а мама должна ему помогать во всем. Мама сказала, что она бы тоже хотела учиться. А дед ответил, что вдвоем это невозможно, кто-то должен зарабатывать деньги, и маме моей пришлось работать участковым врачом, всю жизнь на 2 ставки.

Дед был очень мудрый человек. Он сначала был лечащим врачом, а потом ушел в патана-томию. Связано это было с тем, что там больше платили. И он нам сказал: «Никогда не отходите от клиники». Есть какие-то вещи, которые люди прочувствуют сами. Когда я была на 3-м или 4-м курсе, папа меня жизни поучал, говорил, что нужно заниматься, книжки читать и т. д. А я была маленькая и глупая, говорила, что я не хочу заниматься научной работой, я буду врачом, я хочу лечить людей, я хочу ходить в белом халате и всех лечить. И папа сказал такую фразу: «Ты знаешь, те, кто только лечат и ничего не анализируют — это фельдшеры, а если ты начал анализировать, то это научная работа». Если ты просто выписываешь лекарства от живота, сердца и т. д., не анализируя, то ты фельдшер.» На мой взгляд, это очень правильные слова. Любой хороший врач анализирует результаты своей работы, делает выводы, а значит, есть научный продукт, в том или ином виде. В общем-то, у папы была очень непростая судьба.

Мама была очень преданным отцу человеком. Причем они были такие разные: папа был почти 2-х метров росту, а мама маленькая — всего метр 55 см, — в половину папы. Она всегда говорила очень ровным и спокойным голосом, я никогда не слышала, чтоб мама громко

разговаривала, а папа, наоборот, был очень громким. Но по прошествии многих лет я понимаю, что мама решала в семье все основные вопросы. У него была какая-то беспомощность в бытовых вещах. Хотя он очень ей старался помогать. Никакого гонора, что я профессор, расступитесь, не было. Он ходил с ней в прачечную белье стирать. Покупал продукты. Он был красивым человеком, женщины его любили. А в то время было туго с продуктами, а у него была куча знакомых продавщиц во всех магазинах, и он нас продуктами обеспечивал. И, наверно, то чувство голода, пережитое в войну и в послевоенное время, сказывалось, он все время требовал, чтоб в доме было много еды, чтоб стоял запас консервов, страх голода был.

Он работал с Мясниковым до смерти Александра Леонидовича. Тот умер за 2 недели до защиты отцом докторской диссертации по терапии, тогда кардиологии как отдельной дисциплины не было.

Он первый выпустил книжку, где описал всю гемодинамику при гипертонической болезни, все основополагающие вещи, в 60-х годах, очень прикладная книга: им было обследовано большое количество больных с гипертонией. По газообмену, по нагрузкам, ортоста-тическим пробам, у него очень много фундаментальных работ было. У него была замечательная книжка «Диуретики», по гипертонии у беременных, он очень много занимался спортивной медициной.

— УМясникова была терапия или кардиология?

— Это было отделение гипертонии. Руководила им Нина Александровна Ратнер, папа был старшим научным сотрудником. Папа вместе с Алексеем Викторовичем Виноградовым и Вихертом написали замечательную книжку, я ей до сих пор пользуюсь, маленькая книжка — «Ошибки в диагностике болезней сердца», там подробно про трудности диагностики, ошибки. Потом Алексей Викторович выпустил «Дифференциальную диагностику внутренних болезней», а начиналось все с этой.

— А откуда интерес к фармакологии взялся ?

— Ну так он все время больных лечил, лекарствами

интересовался. Он как-то мне сказал: знаешь, с чего начались мои справочники по фармакологии? С твоей мамы. Когда она работала в деревне, он ей помогал, деревня же была молдавской, и она вообще половины не понимала из того, что больные говорили. И он, будучи студентом последнего курса, приезжал на выходные к ней, писал ей рецепты, раскладывал их в кучки, когда они тебе на это жалуются — бери из этой кучки и т. д. И он их ей систематизировал, еще будучи студентом. Вот с этого все и началось. Тогда справочников не было. Это сейчас издается все что угодно, и энциклопедии, и регистры, и «видали» и бог знает что. А тогда его справочник был очень востребован.

Года 3 назад ко мне подошла пожилая врач, которая у нас в больнице работает. И говорит: «Вот у меня справочник Вашего папы, весь такой затрепанный, с вываливающимися страницами, я всю жизнь им пользуюсь и еще у кого-то из врачей в нашей больнице такой же». И у моей мамы он тоже всегда был под рукой. Очень удобный был карманный маленький справочник, в котором можно было в любой момент все уточнить. Папа очень коротко писал о заболевании и основных принципах лечения, а потом про конкретные препараты. То есть про каждый препарат по 2—3 строчки, но в начале полторы странички про заболевание. Для практикующего врача это было очень удобно. Кто сможет эти гигантские тома с собой носить? Потребности практических врачей тоже нужно удовлетворять.

Справочники, безусловно, нужны. Другое дело, что справочники должны быть хорошо выверены. Почему многие любят Машковского — очень хорошо выверенный справочник, там практически нет ошибок. Там нет ни путаницы доз, фактического материала, только то, что на тот момент точно установлено, никакой отсебятины. Но я видела его новое переиздание, где издатели налепили кучу ошибок, по-видимому, перенабирали текст. Пользоваться этим уже нельзя. Книги сейчас издаются абсолютно непроверенные, там пишут все что ни попадя. Причем пишут под названием руководство, справочник, которого указанные авторы и в глаза-то не видели. Одно дело, если вы пишете монографию — это ваше мнение, и вы можете писать там все, что хотите и как хотите. Человек знает, что читает монографию и может этому верить или не верить, принимать или не принимать для себя. Справочник — это такая вещь, где все должно быть точно. И если что-то не установлено, то про это вообще не надо писать. Или писать, что это не установлено.

Мне всегда казалось, что папа занимается самым важным и интересным. Но он рассказывал, что его на исследования по гемодинамике направил Мясников, сказав, что надо именно этим заниматься. И именно поэтому папа обучался в Праге в институте кардиологии, и они разрабатывали вместе подходы к исследованию гемодинамики. В стране он начал первым этим заниматься. Он мне рассказывал, что ему самому на тот момент это казалось не очень интересным, и что он только потом понял, насколько Мясников был прозорлив, насколько мог себе представить будущее развития науки, куда мы должны идти и чем надо заниматься. Он вообще считал, что Мясников был блестящим ученым, абсолютно не администратор, а генератор идей. Он мог просто идти по отделению, и идеи из него фонтанировали. Но при этом не было скурпулезности, циферки выверять — это было не для него. У него был замдиректора по науке, который выверял цифры. Просто они были абсолютно разными типами людей. Мясников был настоящим терапевтом. Моя мама рассказывала, что на его лекции народу набивалось как на концерты Вертинского, девушки сидели и слушали безотрывно.

— Вы, когда закончили институт, куда попали учиться дальше?

— А никуда. Меня никуда не взяли. На меня запрос писал Игорь Константинович Шхвацабая, Бураковский, чтоб мне предоставили место в ординатуре, но мне его упорно не предоставляли. Я пришла и говорю, что я замужем, москвичка, у меня ребенок, я то, я се. А мне — нет, для вас места в ординатуре. Я говорю — хорошо, я пойду, отработаю в поликлинике 3 года, я потом могу претендовать на место в ординатуре? Человек вот

так вот поднял пачку бумаги на столе и сказал — видите, сколько мест в ординатуре, для вас места не будет. Ваша судьба — поднимать поликлинику до уровня научно-исследовательского института. Поэтому я не заканчивала ни ординатуру, ни аспирантуру. Работаю я в практическом здравоохранении, как мне определили мою судьбу, и я нисколько об этом не жалею.

Я попала в первую городскую больницу, с первого же дня в приемное отделение. Я очень благодарна за все, что там было, потому что это очень хорошая школа. Там были грамотные врачи, огромный поток больных.

— А папа как на все это реагировал ?

— Ужасно, мой папа сразу подал заявление и ушел из института. Ему была сказана такая фраза: «Отец и дочь не могут работать в одном институте». И он подал заявление в тот же день. Это был 1975 год...

— Грустно, сколько жизней, судеб наша родина истоптала.

— Но если есть желание работать — ничто и никто не помешает. В то же время, когда человеку предоставляются колоссальные возможности, он их не ценит, ему все трудно, все что-то мешает... Когда все слишком легко... В России всегда очень плохо с экспериментальными работами: реактивов нет, приборов нет. Поэтому у нас все мыслят: гипотезы, теория. А там, где много приборов — им думать некогда, они все время меряют. А сесть проанализировать некогда. Сейчас идет вал исследований — нет людей, которые могут сесть и обобщить все это, проанализировать результаты, их очень мало. Вообще людей, которые могут что-то анализировать, мало.

Папа после ухода из института сразу заболел, я думаю, что он уже к этому моменту был болен: у него было желудочное кровотечение до этого и ему переливали кровь. У него начался тяжелый гепатит, папа долго не работал, тихо умирал, но потом как-то выкарабкался. С момента, как он уволился, у нас в доме прекратились звонки, наступила тишина. Жуткая ситуация. У меня папа любил собирать всякие вещички, все время что-то собирал, то тарелки, то еще что-то. Мы с мамой начали потихонечку продавать эти вещи. Потом, когда папа узнал, за какие гроши мы это продали... Продали дачу.

Потом он устроился в институт по биологическим испытаниям химических соединений, печально известный институт. Ему дали там лабораторию, и он там много и плодотворно работал, потом этот институт стали разгонять, в тот момент папа с мамой были в отъезде в отпуске. Страшно громили лаборатории, безумно совершенно. Он мне позвонил и спросил, что там происходит? Я ему рассказала, что все закрывают. Он говорит, может, мне тогда не торопиться? Я говорю, не торопись. И он стался в Канаде у моей сестры. Там и умер.

В Канаде папа прожил около 5 лет. Довольно активно работал: делал медицинские передачи, писал статьи в газеты, журналы. Написал очень хорошую книжку, которую я ни как не могу собраться издать, она называется «Болезни великих людей. Взгляд врача».

— Так, может, к 80-летию папы соберемся да сделаем, мы поможем ?

— Никак не могу собраться, много работы.

— Это наша родина, но здесь никого не ценят...

— А никогда не хотелось плюнуть на все и уехать туда, где можно спокойно работать?

— Нет.

— Расскажите про свою премию.

— Подали заявку, рассказали про нашу работу по организации оказания помощи больным кардиологического профиля. Предложили модель — как надо оказывать помощь, чтоб больные меньше госпитализировались. Я считаю, что самое правильное, если больного ведет один врач, несчастье в том, что они все время ходят к разным врачам, а каждый новый врач назначает новое лечение. То есть амбулаторно и в стационаре лечит один врач. Мы создали у себя при больнице амбулаторное отделение и поставили на учет больных, которые часто госпитализируются, тяжелые больные. И с ними занимаемся, как надо, наблюдаем, при необходимости госпитализируем. Москва громадная, люди не знают, куда им обратиться, люди терпят, а потом, когда уже невмоготу, вызывают скорую. Скорая, при той загруженности, которая есть, не в состоянии ничего делать, они только в состоянии взять и отвезти в стационар. Это ведет к массе необоснованных госпитализаций. Вопросы, которые можно было спокойно решить дома. Больные, которые пропустили прием препарата, бросившие лечиться, принимающие не то и т. д. А если больной будет знать, что он наблюдается у конкретного врача, и тут у больного что-то не так — он взял трубочку, позвонил, все между собой согласовали и все отлично. Часто бывает нужно просто увеличить или уменьшить дозу какого-то препарата, и это можно все быстро решить. Речь, конечно же, идет только о хронических больных.

Нужна и первичная профилактика. У нас на этой неделе поступают в клинику молодые мужчины, которые по 6— 20 часов не вызывают врача, с болями в сердце, привозят их потом с громадными инфарктами. Считают, что они молодые и вообще этого не может быть. Население жутко необразованно с точки зрения медицинской, знаний своего здоровья. И это государственная задача, ее нельзя решить с помощью врачебных мероприятий. Кроме того, очень много госпитализаций от страха, невралгии.

Мы в свое время все рассчитали, сделали приказ, создали экспериментальную структуру, кроме того, моя лаборатория, которой я заведую, она была создана экспериментальной именно под эти цели, она создана совместно ММА им. И. М. Сеченова и городским здравоохранением. Городское здравоохранение выделило ставки для врачей, которые будут заниматься научной работой, связанной с оптимизацией лечения этих больных. У нас здесь все врачи занимаются научной работой, но все притянуты к практике, то есть не занимаются изучением, как я говорю, «фермента в мелкой клетке». Конечно же, фундаментальные исследования нужны, но врачи занимаются именно практической работой — чем и как лучше лечить.

— То есть каждый врач имеет какой-то прикрепленный контингент. По какому принципу?

— Мы не ограничивались территориально, поскольку считали, что этот опыт нужно распространять на все большие больницы. Больные могут просто ходить в поликлинику, но результаты такого лечения мы все видим.

— Так что ответило руководство здравоохранения на ваш опыт ?

— Дальше они должны развивать это направление, если они заинтересованы в улучшении ситуации.

— Это необходимо только для тяжелых больных или всех хроников нужно наблюдать по такому принципу?

— Так многое уже сделано, ведь при сахарном диабете, бронхиальной астме — у них похожие системы, где есть школы для больных, у них это даже проще, поскольку больные «привязаны» лекарствами. У нас даже если больной, который наблюдается у нас, попадает в стационаре не к своему доктору, то его все равно здесь все знают, документация вся тут, нет дублирующих ненужных обследований.

— А как вы со «скорой» договаривались, чтоб везли их именно к вам ?

— Со «скорой» нет никакой специальной договоренности — «скорая» ведь, если мы берем, с удовольствием везет. Кроме того, большинство пациентов, поскольку они постоянно наблюдаются, до «скорой» не ждут, они госпитализируются в плановом порядке, если есть необходимость. Хотя, конечно, и среди наших пациентов дурные встречаются.

Отдельно хотелось бы поговорить о том, что сейчас такой крен в сторону врача общей практики, думаю, не совсем правильный. Был период, когда я в первой градской работала, и вдруг сказали, что врач из блока будет спускаться в приемное отделение и подписывать, нужно ли больного класть в блок, и если он напишет, что не нужно класть, то тогда класть в терапевтическое отделение. Мы, конечно, были все в приемном отделении возмущены, потому что мы считали, что это должны решать мы. Естественно, они спускались и писали, что все не к ним. Мы что-то стали возмущенно кричать, а наш заведующий сказал: помолчите 2 недели — через 2 недели все изменится. Как только в терапии больные стали умирать от инфарктов, тут же этот приказ отменили. Но за этим жизни человеческие стояли. А иначе люди не понимают... Вот что значит врач общей практики. Вы бы хотели, чтоб вам глаз лечил человек, который в этом ничего не понимает?

— Если это банальный конъюнктивит, то почему бы и нет.

— Банальный конъюнктивит — он и сам

пройдет, и без этого врача. Это как с лечением насморка каплями: лечи, не лечи — все равно 7 дней. И доступности все равно не будет, они так и останутся диспетчерами, как сейчас участковые. Все равно нужны специалисты. Сейчас по нарушениям ритма совершенно самостоятельная наука, совершенно другая, они говорят на своем языке и многие кардиологи его уже не понимают, там настолько все сложно стало. Я попала на конгресс врачей общей практики и разговаривала с врачами из разных стран о том, как у них это организовано. Прежде чем что-то организовывать, нужно было руководству посмотреть, как это у людей уже работает.

— Так смотрели.

— Не знаю, как они смотрели, пока у меня не создается такое впечатление. Даже внутри одной Литвы есть разные формы организации: например, выделяют деньги за 2000 пациентов на врача, врач сам платит за аренду помещения, при необходимости врач отправляет к специалисту, у специалиста свой бюджет, это одна система: врачу платят только за терапевтический прием. Врач мне рассказала, что она старается не брать стариков, ей в силу характера плохо работается с этой группой, но у них есть врачи, которые, наоборот, предпочитают работать со стариками, у них при этом меньше нагрузка. У них есть другая система оплаты: врачу общей практики выдаются деньги, и если он отправляет пациента на консультацию к узкому специалисту, то оплачивают эти деньги ему, то есть ВОП не заинтересован направлять пациентов к узким специалистам. Она сама делает УЗИ и многие другие исследования. Я ее спросила: а как вы решаете, достаточно ли вы компетентны в чем-то или нет, в том же УЗИ? Она говорит: ну я же не хочу сделать больному хуже. Мы все не хотим хуже, злодеи в медицину не идут.

— Ну есть же контролирующие и карающие службы.

— Когда больному навредили, карать уже поздно. От того, что они кому-то объявят выговор, лишат премии или зарплаты, или даже выгонят с работы, больному легче не станет и тем, у кого умер родственник, легче не станет.

— Семейные врачи должны быть адекватными людьми ?

— Именно, а адекватных людей вообще в популяции очень мало. Мы вот недавно у себя провели проверку, как мы больных лечим. Получили результаты и обалдели. Мои врачи говорят, что этого не может быть. Ну, например, им кажется, что они всем больным с гипертонией назначают диуретики. Они все про это знают. В действительности назначают максимум 30%. Это при том, что у нас хорошие результаты, мы используем современные средства. Но в чем-то все равно перекос есть. Мы в определенный момент решили, что в соответствии с современными рекомендациями будем всем больным острым коронарным синдромом назначать с первого дня статины. Результаты: назначают далеко не 100%, где-то около 80%, и явно не у всех 20% противопоказания. И что интересно: женщинам назначают достоверно реже, чем мужчинам. Женщин не любят. А мне говорят, что не нужна секция про женское здоровье... Это при том, что мы в коллективе договорились, у нас есть лекарства, у нас хорошие врачи. А значит, в других случаях женщинам вообще не назначают. Это при том, что все согласны и все знают, что назначение в течение первых суток улучшает прогноз и т. д. Что-то такое случается в момент назначения лечения, что мешает.

В США есть программа, называется «жить со стандартами» или «жить с рекомендациями», многие больницы включаются в нее. У них создан специальный листочек для больных с инфарктом миокарда, там 4 пункта: назначены ли бета-блокато-ры, аспирин, статины, ингибиторы АПФ. И врач на каждого пациента с коронарным синдромом заполняет такой листочек и если что-то не назначает, то должен расписать, почему. А потом на амбулаторном этапе врач должен заполнить аналогичный листок, и если появилась возможность назначить препарат, то назначить, если нет, то описать это и продолжить назначенное лечение. Так вот, это элементарное, примитивное «нововведение» позволило смертность снизить на 35%. Всего-то — листочек бумажки и 35% — ни один препарат такого сделать не может. Это вопросы организации оказания помощи. Мы тоже так сделали. Все-таки врач очень загружен, ему нужно держать в голове безумное количество информации, а тут у него эта штука, напоминающая. У врача весь кабинет должен быть обклеен алгоритмами «что делать», ведь в момент принятия решения может зазвонить телефон, кто-то может отвлечь, поэтому везде должны быть «напоминалки».

А. Власова, В. Буланова


 
Управление качеством в здравоохранении Геронтология Издательская деятельность
Московское городское общество терапевтов Конференции Медицинская литература