Геронтология
Конференции
IBGStar
Московское городское
общество терапевтов
Управление качеством
в здравоохранении
Издательская
деятельность
Медицинская
литература
 

Справочник лекарственных средств Формулярного комитета РАМН

Поиск препарата:

Жизнь продолжается!

Жизнь продолжается! Часть I

Михаил Израилевич Перельман — Доктор медицинских наук, профессор, академик РАМН, директор НИИ фтизиопульмонологии и заведующий кафедрой фтизиопульмонологии Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова

Школу я закончил в июне 1941 г. в г. Витебске. Мне было 16 лет, в армию не взяли. С детства я увлекался точными науками и хотел поступить в авиационный институт. Отец был врачом-хирургом, однако медицина меня не интересовала. В то время, перед войной, все мальчишки хотели быть летчиками — но у меня была близорукость. И я решил, что если летать не могу, то хоть самолеты буду строить. Авиационный институт, а какой факультет — приборостроение или моторостроение? Мальчишеская логика подсказала — песни про моторы поют, значит, моторы важней.

23 июня 1941 г., в 2 часа дня я был на приеме у директора Ленинградского авиационного института. Аттестат с отличием. Кроме того, сработала моя фамилия. В Ленинграде хорошо знали автора многих популярных книг по математике и физике Пе-рельмана. И директор первым делом спросил, какое я имею к нему отношение. Я сказал, что мы дальние родственники. В общем, меня без экзаменов приняли на факультет моторостроения Ленинградского авиационного института, и я уехал в Белоруссию. Когда вернулся в Витебск, город уже эвакуировался. Странно представить, но директор института абсолютно не ориентировался в ситуации. В разговоре со мной он сказал, что война, по-видимому, к сентябрю закончится... А ведь директор авиационного института должен был знать хотя бы соотношение воздушных сил Германии и СССР! Мне кажется, что он реальности не понимал...

В общем, Ленинград и авиационный институт для меня пропали... Аттестат и другие документы, говорят, сгорели. Я попал сначала в Киров и там узнал, что отец находится на Северном Кавказе, в г. Орджоникидзе. И я решил махнуть к отцу. Мне 16 лет. Без копейки денег, без билетов, без вещей, постоянно пересаживаясь с поезда на поезд, то в товарном, то в пассажирском добрался за неделю до Орджоникидзе. Тогда многие так ездили, и при этом не голодали. Поезда были переполнены, люди мгновенно знакомились, тут же рассказывали кто — откуда, куда едет, кого убили, кого ранили, кто в плен попал. Психология людей была другая. Если у кого-то была еда, ели вместе, и это было абсолютно естественно. Конечно, сытыми не были, но и не голодали.

В Орджоникидзе было 3 института: сельскохозяйственный, педагогический и медицинский. Поскольку первые два меня абсолютно не устраивали, то, посоветовавшись с отцом, оставался только медицинский. В него я поступил сразу на 2-й курс. На первый курс в связи с началом войны приема не было. Мне разрешил сдавать экзамены за первый курс экстерном профессор Тимофей Титович Глухенький (до сих пор помню, 65 лет прошло), заместитель директора института по учебной работе. Я пришел к нему на прием в майке, на которой были приколоты 4 юношеских оборонных значка, в том числе значок боксера первого юношеского разряда. Боксом я занимался в основном для самообороны, время было неспокойное, хулиганов много. А студенты со спортивными значками для институтов всегда представляли интерес. Я видел, что значки привлекли его внимание. Он дал мне экзаменационный лист и сказал: «Иди, сдавай экзамены, а дальше видно будет». И я пошел. Первый экзамен — история партии. Ее нужно было сдавать во все институты. Из спортивных соображений я в школе выучил наизусть большие куски Коммунистического манифеста Маркса и Энгельса. А любой вопрос по истории партии можно было свести к этому манифесту. Начал цитировать «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма...». Через одну—две минуты меня остановили и поставили пятерку. С этой пятеркой в экзаменационном листе пошел сдавать физику. Этот предмет, во-первых, я знал.

Во-вторых, тут опять сработала фамилия. Экзаменатор посмотрел на мою первую пятерку, на полку с книгами, автором которых через одну был Перельман, и сказал, что ему меня спрашивать даже как-то неудобно. После второй пятерки я пошел сдавать немецкий язык, которому в школе нас учили хорошо. Так я получил три пятерки меньше чем за час. Четвертым экзаменом была химия. Там я «плавал», но, глядя на предыдущие пятерки,

четверку мне поставили. Оставались биология, анатомия, латинский язык. Их я, естественно, не знал — мне разрешили их сдать через 2 месяца. Я дни и ночи занимался, всё сдал и был зачислен на второй курс медицинского института. Не успел полгода проучиться, как зимой приказ Наркомздрава СССР: в связи с войной и острой нехваткой врачей ускорить обучение в медицинских институтах — второй и третий курс за один год. И у нас началась гонка... Было очень трудно, масса предметов. И вот ближе к весне германские войска прорвали фронт под Ростовом-на-Дону и покатились по равнине к Кавказскому хребту. Нас собрали во дворе института: получайте документы и разъезжайтесь, кто куда хочет — организованной эвакуации не будет. Получаю справку — там написано: переведен на 4-й курс. С тех пор, как я поступил в институт, еще даже года не прошло, мне только исполнилось 17...

Мы с однокурсниками все обсудили, разбились на группы. На север было ехать нельзя — немцы все перерезали, значит, через Каспийское море в Среднюю Азию. Я решил ехать дальше, в Новосибирск, у нас там были родственники. Путешествие через Каспийское море на танкере прошло благополучно. Немцы бомбили, но не потопили. Дальше были Красноводск, Средняя Азия и Новосибирск.

В Новосибирске я пришел к заместителю директора института со своими документами. Он их внимательно прочитал, посмотрел на меня и спросил: «Слушай, сколько тебе лет?». Я сказал, что 17. Он: «О 4-м курсе иречи быть не может, но на 3-й мы тебя примем». Так я начал учиться в Новосибирске.

Студенческой продовольственной карточки — как для служащих, естественно, не хватало, нужно было устраиваться на работу и в первую очередь покупать теплую одежду: Сибирь, неотвратимо будет зима. И мы с друзьями устроились грузчиками на авиационный завод имени Чкалова. Опять авиация! Бесплатно получили зимнюю одежду и так называемую рабочую продовольственную карточку. На заводе работали по ночам, грузили бомбы в кузов ЗИС-5. Бомбы были без взрывателей, лежать на них в кузове нужно было поперек, иначе рука или нога могли быть раздавлены. Два рейса за ночь с завода на железнодорожную станцию, иногда на бомбах удавалось даже подремать. Очень большое значение имела не только зарплата, а моральная уверенность в пользе своего труда. В то время на всех заводах грузчиками были студенты. Девочки фрезеровщицами на заводах работали, медсестрами.

Одновременно заведующий кафедрой хирургии профессор Рубашев через наш студенческий хирургический кружок устроил меня на работу в больницу скорой помощи, где я помогал хирургам. Их остро не хватало, и довольно скоро я стал практически работать хирургом. Мне повезло — в больнице работал будущий профессор хирургии Б. А. Вицын. Под его руководством я, студент 3-го курса, сделал первую большую операцию. Конечно, все здорово уставали, но в институте занимались интенсивно. Если пришел на лекцию или занятие, то слушаю во все уши. И хотя часто хотелось спать — в голову не приходило даже дремать на лекции. «Ненужные» лекции или занятия я просто не посещал. Каждый час, проведенный в институте, должен быть высокополезным. Многих студентов того времени в отношении получения знаний можно сравнить с голодным зверьем, которому нужно вгрызться, вырвать и получить всё, что можно... Студентов-лентяев в то время было трудно даже представить.

Коммунистическая идеология, воспитание влияли на многое. Коммунисты были мастера идеологического воздействия. Даже будучи детьми, мы были, по сути дела, коммунистическими фанатиками. Я помню себя — фанатик был. Понял я все это очень поздно, уже будучи врачом, в 1952 году.

В общем, врачом я стал случайно, но, думаю, что если бы стал моторостроителем, тоже было бы неплохо. Я не очень люблю биологию, мне значительно интересней точные науки. Почему не ушел в высокую науку? Да её просто тогда не было, мы только туманно знали о ее существовании. Нас воспитывали так, что медицина — это практика, медицина — это больной, и в первую очередь — раненый.

После 3-го курса летом у нас была производственная практика, и я специально нашел больницу в Кузбассе, в г. Белово, где не было хирурга. Сутки туда добирался. Военно-промышленный город, городская больница — ни одного хирурга: одного мобилизовали, второй умер. Взял с собой учебники и поехал. В этой больнице оказалась очень опытная операционная сестра — Мария Даниловна Кокотова, она мне годилась в бабушки и очень многому меня научила. В Белово я впервые сделал резекцию желудка по поводу рака. Интересно, что у меня сохранился протокол этой операции, написанный на желтой бумаге полудетским

почерком, мне же было 19 лет... Фамилию больного помню — Ташма-наков, он был выписан из больницы. Меня оформили хирургом и платили полную ставку, а вскоре стали платить полторы врачебных ставки. Жил я в больничной палате и был обеспечен больничным питанием. У нас образовалось что-то вроде бригады — я, зубной врач — молодая, но очень толковая, и дочка главного врача — студентка медицинского инстатута. Страшно не было, — время другое было. Если не я, то кто же? И сразу вся психология меняется. Книжка во время операций иногда лежала рядом. Уезжать из Белово очень не хотелось. Я там, как говорят, прижился. На вокзале обнимались, целовались, плакали. Жаль — ни одной фотографии не осталось. Да и кому могло прийти в голову фотографировать на железнодорожной станции военно-промышленного города!

В Ярославле восстанавливали Белорусский институт. Моего отца как бывшего белорусского профессора откомандировали в Ярославль. Мы с матерью, её родителями и моей младшей сестрой тоже решили ехать в этот город, и я перевелся из Новосибирского в Белорусский (затем Ярославский) институт. В 1944 г. нас, студентов, отправили в прифронтовую полосу зауряд-врачами инфекционистами. Всем курсом работали на эпидемии сыпного тифа в Белоруссии. Немцы по ночам переправляли голодных и завшивленных белорусских крестьян из оккупированных районов на нашу территорию. Их цель была чёткая — распространять заразу. Перед нами поставили задачу — выявлять больных и оградить армию от эпидемии сыпного тифа. Мы с этой задачей справились, хотя по отношению к крестьянам и местным жителям вести себя приходилось жестоко. Другого выхода не было.

Вернувшись весной в Ярославль, мы учились буквально месяц, легко сдали госэкзамены и получили дипломы. Я был оставлен ассистентом на кафедре анатомии. Одновременно много работал в больнице, дежурил по экстренной хирургии, был врачом станции санитарной авиации.


В 1949 г. в Ярославле в больнице им. Соловьева мы после солидной подготовки успешно сделали несколько операций по поводу незаращения Ботал-лова протока. Эти одни из первых в стране операции на сердце имели солидный резонанс. В Москве их оценили Вишневский, Мешалкин, Кованов.


В 2003 г. М.И.Перельману присуждена Премия им. академика Бакулева — «за основополагающие работы в области торакальной хирургии, включая первые в стране операции на сердце».


Как-то вдвоем с талантливым невропатологом Валентином Николаевичем Ключиковым в городе Тутаеве (Ярославская область) мы спасли жизнь молодому человеку с тяжелой черепно-мозговой травмой. Я вернулся в Ярославль и вскоре забыл про эту операцию. Но затем в Облздравотделе оказалась путевка в Ленинград на специализацию по нейрохирургии. Желающих заниматься не находилось, и путёвку предложили мне. Учился 3 месяца, сдал экзамены, получил документ. Мне сразу же предложили организовать в областной больнице нейрохирургическое отделение для 5 областей — Ярославской, Костромской, Вологодской, Ивановской и Архангельской. Таким отделением на 20 коек я и заведовал.

К концу лета 1951 г. на нашей кафедре разразилась катастрофа. Наш шеф — Алексей Андреевич Бусалов и его жена — были арестованы. Оказалось, что Бусалов — английский шпион. Сотрудники кафедры не проявили должной бдительности...

Начальником отдела кадров Ярославского обл-здравотдела была много курившая невысокая полная женщина — Муза Александровна Яковлева, инвалид в связи с врожденным вывихом в тазобедренном суставе. По совместительству она работала врачом в нашей больнице. Получаемая от нее информация заслуживала доверия и была тревожной.

— Знаешь, — сказала мне по-дружески Муза в углу коридора, — сейчас здесь для тебя, особенно с учетом твоей фамилии, не будет ничего хорошего. Тебе надо сматываться. В Рыбинске умер Романов, главный хирург. Поезжай туда на его место. Тебя в Рыбинске знают, а перевод я быстро устрою.

Далее последовали мои заявления в институт и областной отдел здравоохранения, переговоры с городским комитетом партии и городским исполнительным комитетом Рыбинска. А затем — приказ заведующего Ярославским областным отделом здравоохранения Матвея Филипповича Русакова о моем служебном переводе в г. Щербаков (так в то время официально называли Рыбинск). Всё остальное, как мне было сказано, на месте.

24 декабря 1951 г. я был освобожден от работы в Ярославле и в тот же день уехал в Рыбинск.

В Рыбинске я работал около трех лет. С 1946 по 1957 г. К моей основной должности заместителя главного врача Больничного городка сразу же добавилась должность главного хирурга этого объединения. Еще через несколько месяцев горисполком назначил меня главным хирургом города. Одновременно я был хирургом-консультантом в больнице МВД и тюремной больнице.

Самым известным человеком в Рыбинске был директор завода «почтовый ящик 20» Михаил Иванович Субботин. Его известность в первую очередь была обусловлена ролью и значением завода (это бывший «Русский Рено»), на котором производили рыбинские авиационные моторы. Во время войны на этот завод было сброшено более тысячи авиабомб. Интересный исторический факт — прибытие на завод в 1946 г. осужденного писателя Александра Исаевича Солженицына, который работал в конструкторском бюро. Субботин близко познакомил меня с бывшим комсоргом завода от ЦК ВЛКСМ Ю.В. Андроповым, чьей фамилией с 1984 по 1989 г. называли вновь переименованный Рыбинск.

Директор имел власть в городе, большие материальные возможности, пользовался поддержкой Москвы. Авторитетный руководитель большого завода слыл грозным, но добрым человеком. И вот буквально через несколько дней после приезда в Рыбинск мне пришлось оперировать по поводу флегмонозно-го аппендицита его жену — Александру Николаевну. Она была очень полной, с избыточной массой тела женщиной. Однако удаление аппендикса удалось сделать из очень небольшого разреза. Ведь уже 50 лет назад многие хирурги, особенно молодые, стремились к операциям из малых доступов. Я отлично помню, с какими мучениями была сделана под местной анестезией эта аппендэктомия. Но затем длина разреза стала предметом обсуждения в городском масштабе и оказалась важным фактором для моего авторитета. А с Михаилом Ивановичем и Александрой Николаевной у нас быстро установились не только хорошие, а самые теплые дружеские отношения на многие годы. Твердая политическая, административная и значительная материальная поддержка М.И. Субботина имела существенное значение при моей жизни и работе в Рыбинске. Мы капитально отремонтировали и осветили люминесцентными лампами операционный блок, приобрели импортные стерилизаторы и хирургические инструменты, получили возможность ездить в командировки.

Я был избран в городской комитет партии, быстро получил хорошую квартиру на втором этаже нового дома. Первый этаж занимал большой гастроном. Помню, как однажды я спустился купить пару бутылок водки для приехавших гостей. Довольно специфическая мужская очередь в вино-водочный отдел расступилась:

— Пожалуйста, товарищ доктор!

Мне стало не по себе, и я ограничился покупкой каких-то безалкогольных напитков. За водкой пришлось командировать гостя. Таковы особенности жизни хирурга в небольшом городе!

М. И. Субботин позже, в 1956 г., стал директором крупного авиамоторного завода в Перми, заместителем председателя Верховного Совета РСФСР. Под его руководством было налажено производство реактивных двигателей для самолетов, двигателей для вертолетов и ракеты-носителя «Протон». Вырос сын Субботина — Слава, который в качестве своей специальности избрал медицину и в частности хирургию. Его я хорошо помнил по частым встречам с М. И. Субботиным в его рыбинской квартире и на даче. Поэтому в 1965 г. на телефонные звонки из Перми в Институт Петровского со стороны отца — М. И. Субботина и ректора института Е. И. Вагнера с просьбой «принять в отделение торакальной хирургии Вячеслава Ивановича Субботина» был однозначный ответ: «с удовольствием». После Пермского медицинского института Слава был моим аспирантом в Москве и защитил кандидатскую диссертацию по хирургии трахеи. В настоящее время известный в нашей стране профессор Вячеслав Михайлович Субботин заведует кафедрой хирургии в Пермской медицинской академии.

На период моей работы в Рыбинске пришлось сфабрикованное провокационное «дело врачей». Эхо этого дела, которое официально началось 13 января 1953 г., прокатилось по всей стране. Начались всевозможные гонения на профессоров, врачей, медицинских сестер. Ко всему нашему сословию нередко возникала агрессивная подозрительность пациентов, их родственников и окружающих людей. А у нас в это время произошли два хорошо запомнившихся несчастья в хирургии.

По поводу профузного кровотечения из язвы двенадцатиперстной кишки мне пришлось экстренно оперировать очень уважаемого и популярного в городе врача Николая Петровича Калинина. Большая язва глубоко проникла в головку поджелудочной железы. Была сделана радикальная операция. Первое время все было хорошо, но затем возник тяжелый панкреатит, который мы в те годы не умели эффективно лечить. Не помогли и консультанты из Ярославля. Наш коллега скончался. В числе многих других мне пришлось выступать на гражданской панихиде, участвовать в похоронах и поминках. О переживаниях по поводу смерти нашего друга трудно рассказывать, но в общественном плане всё прошло корректно, без каких-либо эксцессов.

Второй несчастный случай отличался своей необычностью на бытовом уровне: В отделение поступил мужчина средних лет с редким для начала пятидесятых годов заболеванием — хронический каль-кулезный холецистит. При этом его жена — по виду деревенская полуграмотная женщина — посетила дома лечащего врача, а затем и меня с настоятельной просьбой, «чтобы этот вор и пьяница после операции умер». Просьбы сопровождались и закреплялись оставлением денег, которые никак не удавалось вернуть. И это на фоне абсолютно бескорыстной медицины (подчеркну — действительно абсолютно бескорыстной!), в которой все мы выросли и к которой привыкли. Опасались провокации — был 1953 год! Деньги собрали и положили в сейф у старшей сестры отделения. Я рассказал обо всем главному врачу и заведующей городским отделом здравоохранения Анне Васильевне Терен-тьевой — решительной и яркой молодой женщине, которая по совместительству работала у нас хирургом. Коллективно решили, что оперировать больного необходимо мне. Удаление желчного пузыря прошло без осложнений. Жена больного не показывалась, и его выписали. Внезапно у меня в кабинете раздался телефонный звонок — просили срочно спуститься в приёмное отделение, где выписанные больные одевались. Картина была ужасной: наш пациент, выходя во двор, потерял сознание, посинел и упал. Элементарные попытки чем-то помочь были безуспешными — он умер, предположительно от тромбоэмболии легочной артерии. Вскрытие подтвердило этот диагноз. Примерно через неделю внезапно появилась довольная жена, бурно выражавшая свою благодарность. Она была в восторге от того, как мы всё сделали — и больного выписали, и его уход из жизни обеспечили. Все попытки ей что-либо объяснить оказались, разумеется, бессмысленными. Когда все улеглось и успокоилось, нужно было решить судьбу денег в сейфе. Приближался какой-то праздник.

— Устроим банкет! — смело сказала Анна Васильевна. Что и было сделано.

Продолжение в следующем номере


 
Управление качеством в здравоохранении Геронтология Издательская деятельность
Московское городское общество терапевтов Конференции Медицинская литература