Геронтология
Конференции
IBGStar
Московское городское
общество терапевтов
Управление качеством
в здравоохранении
Издательская
деятельность
Медицинская
литература
 

Справочник лекарственных средств Формулярного комитета РАМН

Поиск препарата:

Новеллы З.С. Баркагана

Новеллы З.С. Баркагана

Зиновий Соломонович был не просто блестящим рассказчиком — он любил рассказывать в любой компании. У него было несколько десятков коротких историй — анекдотов, новелл, были даже любимые персонажи, которым приписывались различные поступки и действия. Одна из них — толстая, рыжая студентка Перчик. Уже много позже у меня закралось подозрение, что такой девушки в природе не существовало, что это был «сценический образ». Например, Зиновий Соломонович любил рассказывать, что на экзамене на вопрос: «Каким методом стерилизуют руки хирурга?» она ответила: «Кипячением»

Новеллы рождались посреди текста, не располагающего к анекдотам. Но мысли были тесно в русле, Зиновий Соломонович все время выбивался и начинал говорить о каких-то историях, сам заразительно похохатывая. Иногда эти новеллы встраивались в лекции, при этом лицо Зиновия Соломоновича менялось, он полуприкрывал глаза, чуть-чуть вытягивал губы, создавалось впечатление вкусности — так младенец тянется в предвкушении за соской. На публикуемой фотографии запечатлен именно этот момент, — не знаю, вольно или невольно, и не знаю — кем.

Сейчас, по прошествии времени, прослушав вновь записи, понимаешь, что эти новеллы ближе к басням, в них всегда есть поучительная нота, они рассказывались «к случаю». Они очень короткие, эти «рассказы из жизни», они входили в набор Мастера педагогического ремесла — у многих курсантов, возможно, только эти новеллы и заседали в памяти.

Я пытался проверить некоторые из изложенных фактов, на что Зиновий Соломонович обижался. Он рассказывал не для того, чтобы ему верили или не верили. «Самое главное — он мне не верит. Да. Он все перепроверяет», говорит на видеопленке Баркаган, показывая на меня рукой, с саркастической доброй улыбкой. Можно ли по Пушкину проверить историю Пугачевского бунта? Думаю, нет. Не надо искать в этих рассказах правду, они хороши сами по себе, как любое качественное художественное произведение.

Нужно напомнить, что Зиновий Соломонович родился и вырос в Одессе. Это — не просто географическая точка — это место, откуда в 20—30-х годах XX века вышло огромное количество известных писателей: Бабель, Паустовский, Каверин, Катаев, И. Ильф и Е. Петров, и др. Оттуда же — и М. Жванецкий. Кстати, они с Баркаганом встретились однажды на сцене, в Доме Ученых РАН в Москве, и Зиновий Соломонович вывел формулу гениальности — в Одессе все ели много рыбы и креветок. Может быть — может быть, но Одесса действительно была средоточием мастеров сатиры, юмора, шуток сквозь слезы.

Вот истории, записанные на сохраненную А.И. Яковлевым видеопленку в самом начале XXI века.

О родителях

Отец был очень хорошим врачом. Он был, в отличие от меня, очень добрым человеком. Я такой, в общем, острый, а он был мягкий. Был великолепным учителем, его любили студенты. Он в школе преподавал до того, как кончил медицинский в 34 или в 35 лет. Потом уже дошел до профессора, но это было уже поздно. А до этого он был народным учителем, преподавал математику в школе. Я родился, когда он был на 4-м или 5-м курсе.

У него был какой-то свой педагогический подход, это чувствовалось и в институте. Я не мог этого оценить, потому что был маленький еще, но понял, когда он воспитывал моих сестер. Они младше меня, — они 37 года рождения, Таня и Оля. Тогда был юбилей смерти Пушкина, и когда встал вопрос, как близнецов назвать, решили — Татьяна и Ольга. У него был особый подход к воспитанию — он говорил, что дети любят те предметы, которые они знают. Если чуть-чуть отстали — они уже начинают ненавидеть тот предмет, который они не понимают. Поэтому он брал программу и говорил, вот через 4 урока у вас будет такая-то задача по геометрии или по алгебре, давайте разберем это с вами.

Со мной он тоже так занимался, поэтому, когда я приходил на урок, я уже знал то, что учитель рассказывал. Пока другие начинали схватывать, и не все учителя хорошо объясняли, я уже был в курсе дела. Он говорил, что нужно воспитывать и обучать на опережение. Это было его твердое убеждение, он говорил, что это непедагогично, если ученик приходит и первый раз слышит, то, что он должен освоить. Потому что он иначе осваивает, если он основы уже знает. И так же он студентов воспитывал, это своеобразная система.

А с матерью он познакомился... Она ж была воспитательницей в детском доме, ее тетка была народницей, тогда шли учить крестьян, шли в народ. В Одессе, на Молдаванке был детдом, где были бездомные дети. Жулики-бандиты своих детей отдавали туда. Мать была в этом детском доме, а отец тогда был инспектором На-робраза, и он проверял этот детский дом. Вот там они с матерью и познакомились.

Бабушка мне рассказывала, что они были возмущены, когда она приходила домой после работы с грязными, ободранными детьми — ну беспризорники, — так ее заставляли где-то в прихожей снимать все белье, чтобы она не занесла вшей в квартиру.

Ее родители были очень зажиточные люди. У ее матери было два мужа, первый был знаменитым хирургом, он делал первую в России операцию на щитовидной железе. Профессор Зильберберг, о нем написано в учебниках по эндокринологии. Мать была педагогом, она кончила мужскую гимназию, т. е. восьмой мужской класс, и имела право учительствовать. Она преподавала несколько предметов.

Родители отца были, как отец писал — землепашцы. Его прадедушка отслужил 25 лет в армии царской кантонистом. Им разрешалось иметь землю свою. Местечко отличалось тем, что нельзя было иметь землю, поэтому они все были там ремесленниками. А кантонисты освобождались от черты оседлости и могли землю иметь. А здесь, отец говорил, и лошади были, и пахали, и зерно на экспорт возили. Куда-то в Николаев или в Херсон отвозили зерно на элеватор.

Отец кончил институт, ему предлагали ехать в земство врачом. Отцу, как Булгакову, было страшно, что ему привезут больного, а он ничего не помнит, операции не умеет делать. И он остался зауряд-врачом у знаменитого терапевта профессора Буштаба в одесском мединституте. Он был допущенный врач — т. е. работал без зарплаты, чтобы научиться, стать хорошим врачом. И он 3 или 4 года был допущенным врачом, а ночью подрабатывал где-то на скорой помощи или еще где-то. Потом он стал ординатором у Буштаба, потом — ассистентом, потом доцентом. Потом Буштаба сменил Яси-новский. Отец работал у Ясиновского, но он уже был почти на равных с ним, хотя, конечно, Ясиновский был выдающимся ученым. Отец защитил диссертацию кандидатскую, когда только появились эти степени, в 36-м году, что ли, или в 35-м. У меня есть его кандидатская диссертация. Он защищал диссертацию, хотя тогда, когда ввели эти степени, многим их давали без защиты. Мясников получил степень доктора наук без защиты диссертации. А отец защищал диссертацию. Была такая реакция Буштаба, по этой реакции он что-то делал. Врач он был очень хороший, научный работник — я не знаю, видимо, не очень высокого уровня.

У него были свои взгляды, как на воспитание детей, так у него был и свой подход к больным. Во время войны он был мобилизован, а так он все время проработал на кафедре. Во время войны он был начальником какой-то санчасти, всю войну прошел. Это была не армия, а войска НКВД, пограничные войска. У них свои были санчасти. Они перемещались. Отец рассказывал, что было целое отделение, где лечились эсесовцы раненные. Их помещали в эти госпитали. Я не знаю, как тогда это называлось, скорее, войска НКВД. Это были какие-то ударные части, он говорил, что их на прорывы посылали. Особо проверенные люди.

Вернулся отец после войны в Одессу, восстановился в мединституте как демобилизованный, защитил свою докторскую диссертацию, по-моему — в 45 году.

О педологах

Мне теперь кажется, что это очень интересно, тогда я не понимал — маленький был. Сейчас уже иначе — сейчас на компьютерах тестируют. Тогда тоже тестировали, но никаких компьютеров не было. Давали какие-то задачи, и нужно было за определенное время найти правильный ход, правильное решение. Там не было уравниловки, во-первых, делили на детей менее подготовленных и более способных. Были классы одаренных детей. Эти классы делили на группы — у кого математические склонности, у кого художественные, кто рисует красиво, кто пишет хорошо — делили по склонностям, кто что любит. И дальше развивали то, к чему у ребенка какой-то дар просматривался. Я, например, биологию любил, знал, так для меня специально составили программы по биологии. Причем это не просто так, я должен был находить ответ на какую-то задачу. Например, почему бабочки ночные — они такие серые, а бабочки дневные — ярко окрашенные. Какой в этом биологический смысл. Учитель задавал такое задание. Библиотека в вашем распоряжении, все эти Бремы, Фаберже, «Жизнь насекомых» — иди, изучай. И даже опыты ставили.

Что-то самостоятельно искать — развивали это в школе с педологической системой. Не все там рассказывали, чтобы запомнил, а чтобы научился думать, научился искать. И это было все очень здорово поставлено, на разных задачах, учитывая склонности ребенка. Это начинали рано, по-моему, в третьем классе. Так первый опыт я делал — приучал тараканов на свету кушать, жить. Мне учитель говорит — вот тараканы, ночные насекомые, — а как они при свете могут жить? Проверь. Сделал коробочку, я ее склеил, половина закрыта, там щель маленькая, а половина — лампочку поставили, освещение. Они сидят в щели, на свет не выходят. Учитель говорит, попробуй научить, чтобы они ели на свету. Я им в кормушку выкладывал крошки какие-то, они выскакивали, и тут же обратно, выскакивали, и тут же обратно. И не ели, и погибали. Учитель говорит, пусть они живут на свету, поменяй у них стереотип — ничего не получилось. Значит, это где-то в глубине в генах у них.

В общем, учили ставить опыты, какие-то исследования делать, ставить задачи. Это очень интересно, я изучал — что влияет на прорастание зерен пшеницы. Кстати — лекарственные средства, тогда уже был аспирин, еще что-то. Задерживают или стимулируют рост разные вещества. У меня были коробочки, я сажал эту пшеницу, в одной не было химии, в другую химию добавлял, в первой вырастали ростки сантиметров на 10, а там, где химию добавлял — вырастали маленькие. Значит, это вещество давит рост пшеницы. Это — чистой воды эксперимент. Было очень интересно, приучали думать, анализировать, в этом была педагогика, увлекали школьников. Другой что-то делал на черепахах. А те, у кого склонность к технике, математике — те конструировали, самые необычные конструкции делали. Учились в одном классе — были общие классные занятия, а потом по группам в кабинетах, по интересам по 5—6 человек, по 4. Каждый за своим столиком делал то, что ему положено.

Из нашего класса вышли многие очень интересные люди. Компьютеров не было, теперь это все можно было бы быстро проверить на компьютерах. Но что самое интересное — руководил этой школой какой-то профессор, который кончал где-то в Швейцарии. Педология, как наука, по-моему, родилась где-то в Швейцарии — точно я не знаю, проверить нужно по энциклопедии. Он приехал, открыл такую школу, и развивали там детей очень интересно. А те дети, которые отсталые — они тоже по программе шли, чтобы их подтянуть к хорошему уровню. И подтягивали. Я помню, у нас были такие братья Грановские, бандиты, черт знает что, они говорили — у них есть инициатива. Они раз школу подожгли, еще что-то такое, но педагоги говорили — у них есть способности, надо использовать эти способности. Вышли нормальные люди.

О Мишке Япончике

Тот детский дом, где мать работала, был на Молдаванке, это такой район города, где беднота и менингит. Год, наверное, 20-й. Мой отец ходил к Мишке Япончику, одному из одесских бандитов. К тому Япончику, которого Ко-товский убил. Потому что ограбили детский дом. Детский дом получал какую-то помощь от международных организаций. Там Ары, еще какие-то разные, не только еврейские. Голод же был в России в 20-е годы, международные организации присылали для детей одежду, еще что-то, муку, продукты питания. Во дворе этого детского дома вывесили белье сушить детское. И простыни и одежду. Все украли. А тогда это была катастрофа, отец говорил, что это просто на вымирание. И он пошел к этому главе одесских бандитов. С трудом добрался до него — не пускали. Пришел к этому знаменитому Мишке Япончику. Это исторический факт.

И он ему сказал: «Как же так, тут и ваши дети, не во что одеть, зима идет...»

Япончик сказал: «Это не мои люди, это очевидно со слободки, эти бандиты. Мы детей не грабим и, кроме того, — дешевку не берем. Но вы не волнуйтесь, мы поможем вам».

И после этого — отец рассказывал, и мать рассказывала — стук в ворота, а там такие старинные деревянные зеленые ворота, как мы видели во дворце, стук и фуры въезжает, запряженные лошадьми-битюгами, и начали выгружать. Выгружали женские шубы, платья роскошные, выгружали рояли. Все, что они где-то грабили, они выгружали.

Отец стал говорить: «Нам это все не нужно, нам детское нужно».

«Вы что, не соображаете? Вынесите, продайте ненужное на рынке, и купите для детей. Мы не можем отдельно детское собирать для вас.»

Вот такая история. Таким образом детский дом был спасен.

Это было до Котовского. Одно время Мишка Япончик и Котовский с белогвардейцами воевали вместе. Одесские бандиты — это большая вооруженная группа, и они одно время совместно боролись. Там были и интервенты — они боролись вместе. А потом они разделились, их пути разошлись. Котовский взял всю банду Япончика якобы на операцию, завели ее всю куда-то в район Умани. Там пулеметы были кругом, и всю банду Мишки Япончика расстреляли, уничтожили. Это даже в каком-то фильме было, как банда Мишки Япончика на каретах, на лошадях ездят. В фильме все это в другом стиле.

Об эвакуации из Одессы

Я же вез диссертацию отца в эвакуацию. Мне было 15 лет, я помню 2 чемодана с бумагами, неподъемные. Это был один из последних эшелонов, который успел уйти из Одессы, Одесса потом окружена была. Мы успели эвакуироваться едва ли не последние. Остальные уже шли пешком на Николаев, а потом и эту дорогу перерезали.

Это был поезд, где были семьи работников НКВД. Отец нас погрузил, сказал — береги девочек — Тане и Оле было тогда что-то по 3 года, 37 года рождения — значит по 4 года. И вот эти чемоданы береги с моими бумагами, потому что это плод большого труда. Ну, в общем, поехали, эшелон обстреливали, дырки были в теплушках, их затыкали тряпками. Мать была с нами.

Самое страшное, когда нас переправляли через Днепр. Все мосты уже были разбомбленные, нас везли на понтонах. Поезд шел по понтонному мосту медленнее, чем шагом. Еле двигался. Все ожидали, провалится он под воду или нет, бомбардировщики отбомбят его или нет. Это было в районе Мариуполя, примерно в конце августа.

В общем, везло, конечно. Голодно было. На Украине не продавали уже ничего, говорили — советские деньги не берем. Единственное — выменивали, у кого кольцо обручальное было, выменивали на картошку, на хлеб.

Не сразу поехали в Среднюю Азию. Выгрузили вначале в Сталинграде, потому что поезд весь побит был. Выгрузили над обрывом, это на окраине было, нас расселили по хатам. Потом дали какой-то пароходик и на нем всех, кто был в этом поезде, повезли в Астрахань. А из Астрахани поездом в Казахстан через Челябинск. В общем, это путешествие длилось 2 или 3 месяца. Потом разделили на 2 части — одна в Новосибирск пошла, другая — в Казахстан. По желанию. Мы выбрали Казахстан — там теплее. Только поэтому.

Об Алма-Ате

Приехали в Алма-Ату. Поступил в алма-атинский мединститут. Так в 41 году началось мое медицинское образование. Приняли, поместили в общежитие — в спортзал. Расставили койки в спортзале. Первый год там жило что-то 80 человек или 60 в одном помещении. Мать с детьми жила отдельно. В алма-атинском мединституте была изумительная профессура. В эвакуации были с Украины киевский, одесский, харьковский и донецкий даже институты медицинские. У нас анатомию преподавал зав. кафедрой донецкого института. Из Москвы очень много было профессоров. Физиологию у нас вела Лина Штерн, академик, которая гема-тоэнцефалический барьер открыла, которую Ленин привез из Швейцарии, пригласил. Полосухин был. На каждой кафедре было по 5—6, 8 профессоров, потому что всех эвакуированных надо было устраивать на работу. То есть ассистентами работали профессора. Преподавал нам Верещагин. Был учебник Верещагина и Зернова по физиологии.

О члене царствующей фамилии

Этот Зернов — он из Кишинева, и нужно было во время войны вступать в партию — патриотизм. И он вступил, его приняли как известного ученого на собрании партийном. А потом из ЦК партии, куда бумаги его пошли, пришло письмо, что его нельзя выбрать в партию. Шум был, старый профессор, один из старейших, вступил в партию, патриотический акт. Его не утвердили в партии. И формулировка была очень интересная: в ВКПб нет членов царствующей фамилии.

Его перестали сразу в президиумы сажать, старичка. Оказывается, его брат был каким-то гвардейским офицером, их гвардейский корпус был где-то во Франции — там же была русская армия во время первой мировой войны. Они там остались, он, видно, был очень интересный, симпатичный, и великая герцогиня Люксембургская вышла за него замуж. И он стал членом царствующей фамилии.

Интересно, что в архивах ЦК партии было известно, что русский, что офицер, и всю родню, соответственно, выследили, в том числе и профессора Зернова. И такой шум был, весь институт на ушах стоял, что профессора Зернова не утвердили членом партии. Он, может быть, и знал о брате, но тогда было не принято говорить, что из белых офицеров, что из дворян, что брат в эмиграции где-то.

О холоде и голоде

В кружки ходили, много занимались. Интересно, когда плохо жили — больше занимались. В общежитии тоскливо, света нет — электричество отключали, на военные заводы давали только. Иногда так на час-два включали. Холод собачий, батареи холодные, в Алма-Ате два года подряд морозы были минус 20—25. Мерзли, накрывались какими-то матрацами старыми, потому что одеяла рваные не согревали. И ходили еще учиться. Я еще в институт журналистики ходил, и в кружки ходили. Интересы были, и деваться некуда было. И голодали к тому же.

Мы делали какие-то самодельные спиральки, чай кипятили. Кипяток был — уже было лучше, согреться можно было. Вообще донимал холод.

Мать с детьми жили в Чимкенте, там тоже бедствовали, конечно. Мама работала то ли в ЖКО, то ли еще что-то было, то ли бухгалтером, то ли счетоводом. Надо же было карточку иметь рабочую. Отец помогал, но очень мало. Один раз прислал мне сапоги — кто-то ехал из их сотрудников в Алма-Ату, и он прислал с ним. Хорошие офицерские сапоги. И, я как сейчас помню, 2 бутылки жира. Это топленое сало коровье. Мы потом никак не могли извлечь его из бутылки. Оно нагревается плохо, кроме того, не было тепла, электричества. Выковыривали какими-то палочками. Это отвратительная еда, ужасно неприятный запах, но тогда мы мазали на мокрый хлеб — и такое удовольствие. Тогда нам это казалось деликатесом. Где это растапливали — я не знаю.

Но больше меня донимал холод, видимо, потому, что я южанин. Поэтому я часто в госпитале ночевал: раненых переносили ночью, я там оставался ночевать. Запрещалось днем носить раненых по улицам города. Транспорта не было, мы с вокзала в госпиталь — там три квартала — несли на носилках. Как приходил эшелон — и всю ночь. Студенты нанимались. То ли моторов не было, то ли не хотели шум поднимать в городе, в общем, это было такое секретное дело — мы переносили раненых на носилках. И за это нам давали перловой каши тарелку. Как ночью несколько ходок сделаешь, там от раненых в котле оставалось что-то, и нам давали по половнику перловой каши. Кроме того, некоторым разрешали переночевать в госпитале, чтобы ночью на морозе не идти в общежитие — далеко. Я несколько раз спал в электрокардиографическом кабинете на кушетке. В госпитале — тепло.

Трупы — тоже по ночам вывозили. Не было никаких похорон, никаких венков, никаких траурных маршей, все это тихо-тихо. Тихо захоронили где-то за городом. Чтобы население не впадало в депрессию.

О военном деле

На фронт брали. Во-первых, всех окончивших, со старших курсов. Мы учились по военной программе — 3,5—4 года. Как лучше на фронте становилось — увеличивали на один семестр, как хуже становилось — уменьшали на 1 семестр. Мы все предметы проходили по семестру — анатомия — 3 месяца, гистология — 3 месяца, физиология — 3 месяца. Я же за 4 года кончил институт.

Еще был всеобуч — военная подготовка. В 6 часов подъем в общежитии, одевались, на голодный желудок, в мороз — на плац. Ипподром там был когда-то. И нас офицеры гоняли, и окапывались, и танки на нас ездили. Между прочим, готовили нас панфиловцы из знаменитой дивизии Панфилова, которая Москву отстояла. Гвардейцы. Эта дивизия формировалась в Алма-Ате и во Фрунзе. Она формировалась в 41, а потом они еще добирали. Он приезжал — генерал Панфилов, я его видел, он на учения даже ходил.

Панфилов погиб в 41 в декабре. Какая заслуга Панфилова? Я не знаю, кто-то писал об этом или нет. Он старый офицер еще из царской армии, пожилой был уже — по нашим понятиям, мальчишек. Он то ли прапорщиком был в царской армии, то ли другой какой чин имел. И вот он быстро сообразил, что главная сила немецкой армии — это немецкие танки. Эти клинья, прорывы. И он учил солдат, и офицеры учили нас не бояться танков. Побежишь — убьют. Лежи, пусть он над тобой проедет, ямку себе сделай и лежи. Потом, вслед ему, бросали бутылки с зажигательной смесью.

И вот нас укладывали эти офицеры панфиловские, и где-то они взяли 1 или 2 танка, эти танки на тебя ехали, и нужно было не бояться, что эти танки на тебя наезжают, эта громада железная. И мы раз пять—шесть утром лежали под танками. Страшно...

О танках Т-34

А эту историю я знаю понаслышке. Дело в том, что моторы к знаменитым Т-34 делались в Барнауле, туда был эвакуирован Харьковский танковый завод. Корпуса делали на Урале, а моторы — на Алтае. У конструкторов этого завода было одно задание — чтобы танки были лучше немецких. Названия у этого танка не было еще. Все было уже расписано, они конструировали, конструировали бензиновый двигатель, но там не было какой-то форсунки, металла какого-то и поэтому они все никак не могли это сделать. И тогда руководитель конструкторского бюро предложил поставить дизельный мотор. Но это был отход от приказа. Был срок, чтобы немедленно танки начали выпускать. Они начали делать на дизельных двигателях, нарушив технологию предписанную.

Тотчас вмешались соответствующие органы, и руководитель КБ чуть ли не был приговорен к высшей мере наказания. А потом выяснилось, что танки на дизеле лучше — они не горят. На бензине — чуть попадает снаряд — они вспыхивают, а дизельный так не загорался. А у немцев были двигатели бензиновые и они хорошо горели. Учитывая, что броня у них тоже была поменьше, наши танки стали лучше немецких, потому что на них были другие двигатели.

Дальше рассказывали так, что маршал, командующий бронетанковыми войсками, доложил Сталину, что оказывается, эти танки на дизелях гораздо лучше, безопаснее и так далее. К счастью, не успели этого конструктора еще расстрелять за нарушение технологии. А потом он чуть ли не стал Героем Соцтруда. Но у них было безвыходное положение. Вот как иногда ошибки приводят к положительному результату.

О Литинституте

Это был вечерний институт. Я единственно терпеть не мог идти в свое общежитие, где холодно и голодно. А там, в литературном, — это московский факультет журналистики — там топили все-таки, электричество горело. В литературном институте нам лекции читал Алексей Толстой. Потом Симонов с фронта приехал, несколько лекций прочитал. Там были крупные литературоведы. И очень здорово на первом курсе давали греческую мифологию, классическую литературу — Гомер, Вергилий, басни Эзопа, и чем они отличались от басен Крылова и Лафонтена. Сюжеты вроде схожие, но совершенно разные национальные черты. Поэтому нельзя считать, что Крылов у Лафонтена или Эзопа что-то украл. И объясняли, в чем оттенки. Это вообще интересная вещь — литература.

Премия за самый короткий рассказ: новеллист О. Генри получил премию за самый короткий рассказ. Была такая номинация, как теперь говорят. Рассказ был всего из 2-х фраз. Он написал: «У открытого бензобака автомобиля стояли молодожены и курили. Покойным было по 25 лет». Все сказано. Это нам в литературном институте приводили как пример лаконичности и создания образа.

Об Иде Михайловне

С женой — Идой Михайловной — мы познакомились в институте, она жила в женском общежитии, я — в мужском. Мы там познакомились, но у меня была другая девушка. Она была из Ленинграда. Как сокурсники мы были просто знакомы, а потом мы поехали на практику в Чимкент и там в областной больнице проходили вместе практику, дежурили, и там уже началась любовь. Я свою девочку, которая осталась, забыл, и началась любовь.

>

Она у меня оперировала, она по хирургии проходила практику, а я по терапии. Потом она стала педиатром. Но кончили мы один факультет — лечебный. А потом они должны были вернуться — она же блокадница — в Ленинград, но я ее увез в Одессу. Вот она, бедная, больше в Ленинград не вернулась. Потом я ее начал таскать в Таджикистан, в Сибирь, так что она у меня как жена-декабристка. В Ленинграде у нее остались мать, отец, сестра, вся родня. Так что это был героический поступок.

Ничего хорошего она со мной не видела. Она почему-то очень уверовала в меня, она верила, что я очень талантлив, создавала мне все условия: когда я занимался, дети выгонялись, чтобы отца не отвлекать. Тащила на себе тяжести с базара, корзины, ни разу не сказал мне — помоги мне принести. У нас же машины не было тогда. Ну, в общем, я теперь думаю так ретроспективно, что она на себе очень много несла. И безропотно.

Единственно, она сначала очень сопротивлялась, когда змеи жили в доме и пауки. И то, пожалуй, не из пренебрежения, а чтоб детей не покусали, это ведь ядовитые животные. Но когда каракуртики родились — там из каждого кокона по 200—300 штук, так тут у нее ее педиатрическая душа проснулась, и она мне каждое утро стала говорить — ты кормил паучков, ты кормил паучков. Они такие, как головка булавки, причем с таким перламутровым отливом. Они такие красивые. Пролезли у нас через марлю и потом на потолке выросли, на люстре.

Смертельно опасны только самки, они должны достичь половой зрелости. Самцы безвредны. Но самки и самцов съедают. Он ее оплодотворил, и тут же она его хватает и съедает, чтоб добро не пропадало. Правда, они убегают. Самец бегом из гнезда, она его ловит, он мелкий, она — крупная. Это вообще интересный процесс: самец сначала старается оплести своей паутиной ей лапы, перед совокуплением. Но у него паутинки слабые, она все лапами разорвет и на него бросается. И чаще всего удается им съесть партнера. Вообще жизнь пауков очень интересная, я их столько вылавливал... Там есть такое ущелье — Варзобское, где их много было, так после моей диссертации там уже не осталось каракуртов. Всех выловил.


Вот такие рассказы. Еще осталось часа 2—3 записей, а сколько — ушло. Зиновий Соломонович сам не любил писать, тем более — историю. У нас как-то зашел про это разговор, и он сказал, что историю науки пишут те, кому больше писать в науке не о чем. Хлестко. Но мы забываем свои корни, становимся «Иванами, родства не помнящими», ничему не учимся. Жаль. Жаль, что не оставил он большего, ведь знал он многих выдающихся деятелей, эпохи бурного развития медицины первой половины XX века, о которых теперь уже некому рассказать...

П. Воробьев


 
Управление качеством в здравоохранении Геронтология Издательская деятельность
Московское городское общество терапевтов Конференции Медицинская литература