Геронтология
Конференции
IBGStar
Московское городское
общество терапевтов
Управление качеством
в здравоохранении
Издательская
деятельность
Медицинская
литература
 

Справочник лекарственных средств Формулярного комитета РАМН

Поиск препарата:

Адрес: Казахстан, Алжир

Адрес: Казахстан, Алжир

П. Воробьев
(Продолжение. Начало в № 20)

В номере 9 (26) в мае 2006 г. в статье «Казахстан, АЛЖИР — далекий и близкий» был опубликован призыв взять шефство над музеем в поселке Малиновка. Напомним: АЛЖИР — Акмолинский лагерь жен изменников родины, созданный в 1937 г. недалеко от Астаны. Теперь там птицеводческий совхоз.

На первых порах ссылались в это место «раскулаченные» из различных уголков нашей страны. В зиму 37—38 года стали привозить туда колючую проволоку, палатки, а на вопросы ответили, что здесь будет лагерь. Все планировалось заранее, хозяйство-то — плановое.

Женщин почти одновременно стали хватать дома, в гостях, на работе и после короткого «следствия» (один формальный допрос) и без суда отправляли сюда. Условием заключения в АЛЖИР было осуждение мужа. Сроки были установлены нормативными документами силовых органов (они теперь опубликованы, их казенная холодность в заочном решении судеб тысяч людей леденит душу): чаще — 8 лет, некоторым — 5 лет.

Первых женщин привезли в феврале 38, их гоняли рубить на озере камыш, из которого месили саман для строительства бараков (глина с камышом). Им же топили печи. Рядом со строящимся лагерем был расположен казахский поселок, название которого в переводе звучит как «Голое озеро». Когда колонна женщин проходила мимо, казахские старики и дети кидались в них камнями. Женщины были этим поражены, конвоиры злорадствовали. Пока одна из женщин не споткнулась и не понюхала брошенный камень: это оказался курт — специально приготовленный молочный продукт наподобие творога или сыра, очень твердый, который можно долго хранить. Оказывается, местные жители пытались так подкормить женщин. Казахи им очень сочувствовали и чем могли — помогали.

Простроенные из глины и камыша саманные бараки с 46 года, по мере освобождения женщин, выводились за колючую проволоку, так как женщинам некуда было ехать: мужья расстреляны, дети по детдомам или погибли, многие родственники от них отказались. Всего за первые годы в АЛ-ЖИРе оказалось более 8 тысяч женщин, нередко — с детьми.

Позже в лагпункте был построен комплекс, детский сад, больница. В нее с середины 50-х стали свозить неизлечимых психически больных. Этот психоинтернат просуществовал долго, в нем была очень высокая смертность, говорят, что умерло там больше, чем в самом АЛЖИРе...

Зимой этого года в музей от имени МГНОТ был подарен компьютер с принтером и еще немного оргтехники, закуплены книги в Казахстане у Гринева — издателя, сделавшего книги об АЛЖИРе практически «на свои» деньги и хранящего их в прихожей своей квартиры. Некоторые книги были отправлены из Москвы, в частности, сборник «Доднесь тяготеет». В августе 2006 г. привезены изданные в издательстве НЬЮДИАМЕД книги Прасковьи Рыбниковой «Главы из семейного романа», Инны Гайстер (Шихеевой) «Хроника времен культа личности». Собирается уже маленькая библиотечка.

Сейчас музей АЛЖИРа неприкаянный, у Шарфа — председателя совхоза и его основателя — тяжелое заболевание и он уже ничего не может сделать. Хранительница Раиса Рамадановна получает зарплату в совхозе, но там и так денег нет. Музей негосударственный, и над ним нависла реальная угроза исчезновения.

Весной на переданные на развитие музея деньги были покрашены памятники и стенды с именами заключенных женщин. Конечно, надо бы высечь все имена заключенных, но на предложение сделать такой стенд из металла ответили, что металлический стенд тотчас украдут. Может быть... В Катыни все имена польских офицеров отлиты из чугуна, видимо для профилактики воровства.

В АЛЖИРе сидела моя бабушка — Хана Самойловна Мартинсон. Она родилась 02 июля 1894 г. в г. Кременчуг. Врач-педиатр, после революции работала на Украине, в конце 20-х годов несколько лет провела в США, перед арестом жила и работала в Москве. Арестована была в ночь с 5 на 6 марта 1938 года, приговорена 16.03.38 ОСО при НКВД СССР как член семьи изменника родины к 5 годам исправительно-трудовых лагерей. В Акмолинском лагере с 12.04.38 по 19.03.43. В 1949—53 гг. работала в Усть-Каменогорске главным врачом объединенной детской больницы. После возвращения работала педиатром в Москве в больнице им. Русакова (ныне — святого Владимира). Умерла X. С. Мартинсон 26 февраля 1980 г. Вот что пишет о моей бабушке П. А. Рыбникова-Бубнова в своей книге «Главы из семейного романа»:

«Когда я читаю про доброту и милосердие великого «друга заключенных» доктора Гааза, мне всегда на память приходит имя нашей современницы, замечательного детского врача Ханы Самойловны Мартинсон. Жила она во времена более жестокие и страшные, нежели ее предшественники, и посему не получила громкой известности, почета и всего того, что полагалось ей за ее человеческий и профессиональный дар.

Биография ее незаурядна, хотя, может быть, типична для людей, начавших свой путь с гражданской войны и переживших арест, лагеря и ссылки.

И если доктор Гааз был юридически свободным другом заключенных, то Хана Самойловна, будучи сама заключенной, спасла в застенках не одну детскую жизнь. И многие, ныне живущие, и уже состарившиеся, даже не знают, кому они этой жизнью обязаны.

Хана Самойловна была талантливым врачом с прекрасной дореволюционной школой, огромным опытом и культурой, богатой интуицией и незаурядными способностями организатора. Она владела несколькими иностранными языками, в науке шла в ногу со временем, пользовалась среди своих коллег, в том числе и знаменитых, большим авторитетом и, главное, она была именно детским врачом. Даже лицо ее, напоминавшее рафаэлевских мадонн, роднило ее с классическим представлением о женственности и о вечном призвании женщин — служении детям. Само ее появление около больного ребенка вселяло покой и надежность. Даже когда ребенок был серьезно болен — все знали, что если лечит она, — все будет хорошо. Дети не боялись ее и испытывали к ней полное доверие, а родители успокаивались. Она лечила мою дочь, племянников, племянниц, детей наших многочисленных знакомых — все единогласно сходились во мнении, что лучше нее детского врача не встречали...

Хана Самойловна обладала даром великолепного рассказчика. Говорила она тихо, без всякой аффектации и актерства, прекрасным литературным слогом, с тонким юмором и с долей иронии наблюдательного, умного человека. Все ее рассказы имели композиционную завершенность. Это были небольшие устные шедевры. По свежим следам ее повествований я стала записывать за ней, иногда даже дословно, и тетрадь эта в нашей семье получила название: «Новеллы Ханы Самойловны»...

«У меня было безрадостное детство. Родители были ко мне равнодушны, — вспоминает она. — Отец, очевидно, способный, но фантазер и чудак, самоучкой изобретал что-то вроде перпетуум-мобиле и мечтал о сыне, рассчитывая, что тот продолжит поиски вечного двигателя. Родившись девочкой, я с самого начала не оправдала его надежд. Материально обеспечить семью он не умел, за что был глубоко презираем богатой родней матери, считавшей этот брак мезальянсом. Мать, очень полная и вялая, ничего не умела и не хотела уметь делать. Она целый день, лежа на диване, сетовала на судьбу и на виновника всех своих бед — мужа. К вечеру, если появлялся кто-нибудь из ее родичей, конфликт достигал апогея. Мои первые воспоминания связаны с тем, как меня, сонную, будят, под аккомпанемент скандала заворачивают в одеяло и везут на лошади в отчий дом матери, куда, через несколько часов, поздней ночью врывался отец. После долгих криков, стенаний, слез и причитаний меня снова будили, снова закутывали и везли домой».

В школу она пошла с наслаждением, училась с удовольствием, читала с упоением все, что удавалось достать и, даже завела тетрадь, куда записывала не только тронувшие ее стихи, но и поразившую ее детское воображение прозу. В средних классах она уже зарабатывала, давая уроки отстающим богатым ученикам, и тем самым поддерживала скудный семейный бюджет.

Испытав на себе горечь неуютного, лишенного тепла детства, она всегда особенно чутко понимала психологию и ранимость ребенка, особенно неблагополучного. А больной ребенок, в большей или меньшей степени, всегда неблагополучен.

Уже в 50-х годах к нам поздно вечером пришла Хана Самойловна. Задержалась она у больного мальчика, которого кто-то из ее сослуживцев попросил посмотреть. Усталая и грустная она рассказала: «Открыли мне дверь соседи. Предупредив, что мать больного на работе, попросили сообщить им диагноз, а рецепты оставить на столе. Вошла в комнату. Там во всю мощь орет репродуктор. Рядом с кроватью, где в одиночестве лежит семилетний мальчик, — табуретка со стаканом холодного чая, недоеденной булкой и грудой конфетных бумажек, под которыми я обнаружила градусник.

Мальчик, пока я измеряла ему температуру, очень толково рассказал о себе, о том, как и когда заболел и что мать его работает сразу в «двух кино» — в одном убирает до сеанса, а в другом — после. Температура оказалась нормальной — он поправлялся, но я не могла от него так сразу уйти: он жаждал живого общения, оно было ему необходимо». Она поменяла ему чай, перестелила постель, угостила оказавшимся у нее яблоком, села с ним беседовать и ушла только после того, как он уснул, предварительно выключив радио и притушив свет. «Заболевание может пройти бесследно, а одиночество и заброшенность в детстве оставляют след на всю жизнь», — закончила Хана Самойловна свой рассказ.

Богатая родственница дала возможность Хане Коган продолжить образование. С 1912 по 1917 год она студентка Харьковского медицинского института. Для поступления на медицинский факультет Хана самостоятельно выучила и сдала экзамен по двум языкам — латыни и английскому — их не преподавали в женской гимназии, а их знание было обязательным. Ее товарки по институту рассказывали, что профессура предрекала ей блестящее будущее, называя ее «бриллиантом» и, говоря, что со временем она может стать «звездой первой величины». Харьковская медицинская школа начала века была одной из самых значительных. Хана была любимой ученицей выдающегося анатома Воробьева, впоследствии бальзамировавшего Ленина. На занятиях с группой он просил Анечку Коган молчать — ему важно было выяснить знание других студентов, — в знаниях Ханы он не сомневался. Много лет спустя они случайно встретились в Москве на Красной площади, где старый профессор публично расцеловал свою ученицу.

К чести Ханы Самойловны, лично от нее я никогда не слышала хвастливых рассказов ни о своих подвигах на ниве врачевания, ни об обычных победах красивой женщины — выводы делались помимо нее. Одна известная певица Большого театра, узнав, что мы знакомы с Ханой Самойловной, попросила передать ей, что фотография Ханы Коган простояла на ее письменном столе все гимназические годы. Дело в том, что Хана Самойловна, будучи студенткой, сфотографировалась у профессионального фотографа, а последний, оценив редкую красоту ее лица, отштамповал целую серию с ее изображением и без ее ведома пустил в продажу наряду с портретами патентованных заморских красавиц. Когда она, возмущенная, об этом узнала — было поздно: все фотокарточки были распроданы. При ее нежной, поэтичной, белокурой и голубоглазой внешности трудно было предположить, что имеешь дело с сильным, энергичным, граждански целеустремленным человеком. Недаром, окончив в 1917 году институт, она ушла врачом на фронт, куда попала к концу первой мировой войны.

Работала она врачом в лагере для военнопленных, расположенном то ли в Прибалтике, то ли на Псковщине. Осенью 1917 года солдаты части, несшей охрану лагеря, начали усиленное дезертирство. Но пленные австрийские офицеры не разбегались, связанные воинской дисциплиной. Командир части решил отпустить пленных и отступить от продвигавшегося в глубь России фронта...

Часть отступала, по дороге начался тиф. Хана осталась с несколькими больными в каком-то поселке, а когда она догнала свою часть, то выяснилось, что часть разоружена Красной гвардией и все офицеры арестованы. Свидетельства солдат части и свидетельства самой Ханы позволили спасти жизнь и вернуть в тот момент свободу офицерам.

Зиму 1917—1918 года Хана провела в Петрограде. Она неохотно рассказывала об этом периоде. В городе был голод, на улицах штабелями лежали трупы, их никто не убирал. Распространились людоедство, эпидемии. Как военного врача ее мобилизовали и послали на остров Голодай на борьбу с эпидемией тифа. Окончилась ее фронтовая эпопея тем, что она заразилась сама и после выздоровления весной 1918 года вернулась в Харьков, где и началась ее карьера педиатра. В Харькове она встретилась с известным детским врачом, намного старше ее, Львом Мартыновичем Мартинсоном и вскоре вышла за него замуж.

Знакомству с Ханой Самойловной мы обязаны другу Льва Мартыновича — доктору Леониду Федоровичу Лимче-ру, который был женат на моей родной тетке — Ксении. Первый дом, куда привел в гости Лев Мартынович свою молодую жену, были Лимчеры. Хана Самойловна, вспоминая о первом знакомстве с тетей Ксеней, рассказывала: ее поразило, что в том холодном и голодном 1919 году, когда все ходили в заштопанных, вылинявших и перелицованных отрепьях, ее в бедно обставленной квартире встретила молодая, хорошенькая, элегантная женщина в длинном бархатном платье. Как потом выяснилось, этот туалет по случаю прихода гостей был тетей Ксеней взят напрокат у своей сестры Веры — певицы Харьковской оперы. В ее же собственном гардеробе было одно единственное платье, сшитое из мешковины и самолично вышитое крестиком. Обе женщины стали подругами, и дружба эта длилась до гробовой доски.

В 1921 году у Мартинсонов родился сын, а через год она овдовела. Смерть эта была трагична. Лев Мартынович должен был ехать в Москву, М.В. Фрунзе пригласил его в свой поезд. При отправлении Лев Мартынович побежал за медленно трогавшимся поездом командарма, вскочив в вагон, он упал замертво. Скончался Лев Мартынович на руках М.В. Фрунзе. Хана Самойловна сохранила благодарность к тем недолгим счастливым годам своего первого замужества, считала, Льва Мартыновича своим учителем и в память о нем при втором браке не сменила фамилию и осталась Мартинсон.

После смерти Льва Мартыновича, не без содействия Лимчера, убедившего Фрунзе, что вдова покойного хоть и молода, но опытна и талантлива, Хана Самойловна стала домашним педиатром семьи Фрунзе. Дети болели часто, так что с ней не расставались, даже когда выезжали за пределы Харькова. Ей с сыном снимали помещение рядом...

Как-то в Харькове явился бежавший из Крыма и скрывавшийся от красных друг ее мужа детский врач Сперанский, впоследствии знаменитый академик. Он происходил из знатного аристократического рода Сперанских, был преследуем большевиками и находился, как говорится, вне закона. Хана Самойловна опять пошла к Фрунзе, чтобы тот как-нибудь легализовал положение Сперанского. Михаил Васильевич помог, но шутя, сказал: «Что Вы все за каких-то мерзавцев хлопочете?»

Через много лет, уже арестованная, на одном из пересыльных пунктов, Хана Самойловна пошла с тюремной железной кружкой за кипятком. Подойдя к титану, увидела группу женщин, одна из которых что-то увлеченно рассказывала, а остальные с интересом внимали ей. И вдруг, до нее донеслась произнесенная фамилия Фрунзе, Хана Самойловна прислушалась и поняла, что речь шла о ней... Когда говорившая кончила, одна из слушавших спросила: «Интересно, где эта женщина теперь?» Не отозвавшись, Хана Самойловна тихо ушла.

Молодая Хана Самойловна довольно скоро приобрела в Харькове репутацию хорошего детского врача и часто ходила по вызовам. Она рассказала, как в один из таких визитов познакомилась со своим вторым мужем Павлом Ивановичем Коломейцевым. «Как-то в 1927 году, придя к больному мальчику по имени Валя, я не застала его матери. Меня принял Валин отец. Мальчик болел довольно долго, и каждый раз, когда я его навещала, меня неизменно встречал отец — я ни разу не видела матери Вали. Когда я, наконец, поинтересовалась ее отсутствием, то отец мальчика, Павел Иванович, мне объяснил, что мать Вали так занята общественно-политической деятельностью, что у нее просто ни на что другое не хватает времени, даже на семью. Говорил он об этом без всякого осуждения, как о факте, само собой разумеющимся. Однажды, когда я в очередной раз пришла к ним, Павел Иванович сказал мне: «Выходите за меня замуж!» Валина мать отнеслась к этому спокойно, без отрицательных эмоций, тем более, что в те годы соединявшие себя, свои судьбы, зачастую в ЗАГС не ходили и штампов о браке в паспорт не ставили — она просто, без всяких разводов ушла из жизни Павла Ивановича, «а я без всяких расписок стала его женой»...

И опять же, одними из первых, с кем познакомила Хана Самойловна своего нового мужа, стали Лимчеры. У Павла Ивановича была машина, и Хана Самойловна пригласила своих старых друзей прокатиться за город. Этот уик-энд навсегда остался в памяти обеих женщин. Как всегда, русская интеллигенция не может не говорить о политике, так и на этом пикнике разгорелся спор между двумя парами. Тетя Ксеня и дядя Леня были беспартийными, поэтому более беспристрастно оценивали настоящее и с опаской взирали в будущее. Дядя Леня был прекрасным врачом и, работая в кремлевской больнице, близко соприкасался со своими элитарными пациентами, а тетя Ксеня была парламентской стенографисткой. Их настораживали всевозможные процессы чистки партии, борьба за власть среди аппарата. Павел Иванович и Хана Самойловна уверяли, что это естественная болезнь роста молодого государства с принципиально новым строем. Я услышала от Лимчеров об этой полемике уже после ареста Коломейцевых. Они тяжело переживали жестокую несправедливость по адресу своих друзей и не могли успокоиться, что пострадали именно те, которые так свято верили и доказывали правоту своих убеждений.

Уже после ареста и освобождения при первом же свидании с тетей Ксеней, вспоминая тогда тот далекий день, Хана Самойловна сказала: «Я часто вспоминала наш спор. Вы были правы».

В 1928 году Павел Иванович получил пост заместителя председателя Амторга и стал нашим представителем на американской земле, руководя закупками машин и оборудования для тяжелого машиностроения. Хана Самойловна устроилась работать в детскую клинику Шика. В Штатах у Коло-мойцевых родилась дочь Инна. Для детей была взята няня, а дом вела экономка. На масленицу Хана Самойловна решила угостить своих американских друзей блинами. Выяснила у экономки — умеет ли она их печь. Та ответила утвердительно и только спросила, на сколько персон их готовить. Хана Самойловна назвала число гостей. Для пропаганды этого народного, широкого и вкусного праздника было куплено и выставлено на стол все, что к блинам полагается. Пришли гости, вошла с подносом экономка и перед каждым гостем поставила по тарелке с одним единственным блином. Сначала Хана Самойловна решила, что остальные пекутся, но когда больше ничего не последовало, экономка невозмутимо сообщила, что она напекла блинов на то количество персон, которое было указано хозяйкой. Спасло положение обилие закуски, а то, что «гарнир без зайца» — американские гости так и не поняли, полагая, что блин подается как эмблема русского застолья.

Хану Самойловну поражало при наличии трезвого практицизма американок их сентиментальность. Одну из нянек она застала умиленно смотрящей на спящую Инну. Няня сказала подошедшей Хане Самойловне: бэби так красива, что, глядя на нее, она представляет себе мертвого ангела. Хану Самойловну испугал этот комплимент, и при первом удобном случае с этой няней расстались.

Кроме этих двух казусов, говорящих, что за океаном живут люди с отличными от нас обычаями и иной психологией, про ее жизнь в Америке я слышала мало. Но зато она почерпнула там целый ряд технических усовершенствований для больниц и других детских учреждений. В 1930 году, вернувшись из Америки, Коломейцевы переехали в Москву. В Москве Хана Самойловна работала научным сотрудником в клинике Сперанского, а с 1935 года до ареста — доцентом 2-го мединститута. А Павел Иванович занимал посты в Наркомтяжпроме, был начальником строительства автодора Москва-Горький, от Наркомзема был главным инженером строительства дорог сельхозвыставки. Не берусь больше писать о Павле Ивановиче. Лично я не была с ним знакома. С Ханой Самойловной мы встретились уже после ареста Павла Ивановича. Видела я его милое лицо только на фотографиях... Арестован был Павел Иванович в ночь с 9 на 10 ноября 1937 года...

Хана Самойловна не любила 8-е марта — это был день ее первого допроса. Ее удивило, что следователь ничего не знал о ней, кроме того, что она жена изменника Родины: ни ее биографии, ни того, что она врач, не знал даже того, что она была в Америке — ведь последним он мог воспользоваться, «пришив» к «жене изменника» еще и «шпионку». Но была такая лавина арестов, что следователям просто не хватало времени состряпать индивидуальные «персоналки» — расправлялись оптом...

В лагере было много детей. Массу женщин арестовывали и беременными, и с грудными детьми. Впервые в истории человечества, еще до Освенцима, Бухенвальда и Майданека, в нашей собственной стране был образован целый лагерь с огромным количеством заключенных детей. Лагерное начальство не знало, что с ними делать. А, главное, матери, находившиеся при малолетних, не могли выходить на работу и были дармоедами. Начальник лагеря, Баринов, запросил Москву: «Что делать с детьми?» и получил ответ: «Детей врагами народа не считать». По спискам он выяснил, кто по профессии имел дело с детьми, вызвал врачей и педагогов и повелел организовать детский комплекс. Душой, организатором этого комплекса стала Хана Самойловна. Бывает, люди рождаются милостью божьей поэтами, математиками, шахматистами, а Хана Самойловна родилась врачом и именно педиатром, им она оставалась всегда. И в самых экстремальных ситуациях ее дарование проявлялось особенно ярко. Ее энергией в лагере были организованы больница, которую она сама возглавила, ясли, детский сад, молочная кухня. Благодаря тому, что при самом лагере был совхоз, где работали заключенные, дети были обеспечены питанием и Хана Самойловна кормила их по нормам здравоохранения. И надо сказать, что никто не крал, детей не обворовывали. В лагере почти что не было детской смертности. Среди заключенных было много высокообразованных и одаренных женщин, которые стали педагогами в яслях и детских садах. Хана Самойловна говорила, что никогда не видела в учреждениях ясельного типа, чтобы дети так быстро развивались. Даже сам начальник Баранов, увидев процветание комплекса, решил пополнить свое образование и брал уроки у высококвалифицированных «крепостных» педагогов.

Контингент лагеря был пестрым. В основном это были «сливки общества», т. е. жены видных государственных деятелей, военачальников, крупных ученых, известных деятелей культуры. В 1963 году мне удалось самой услышать о лагерных подвигах Ханы Самойловны как врача от одной из благодарных ей матерей. Ею была Рахиль Михайловна Плисецкая, мать знаменитой Майи Плисецкой. Рахиль Михайловна происходила из легендарной семьи Мессереров, блестящих танцовщиков и актеров. С одной из представительниц этой плеяды, талантливой актрисой нашего театра — Елизаветой Михайловной Мессерер я дружила. От своей подруги Елизаветы Михайловны я знала, что ее сестра Рахиль была арестована с грудным ребенком, а ее дочь Майеч-ку после ареста родителей взяла их младшая сестра — Мита, известная балерина Большого театра Суламифь Михайловна Мессерер. От девочки скрывали страшную участь ее родителей, и однажды, придя из балетной школы, она сказала тетке: «Мита, ты представляешь, какой ужас! У такой-то (она назвала имя девочки) арестованы родители!»

Суламифь Михайловна то ли на банкете, то ли на концерте, в котором участвовала, в присутствии Сталина, бросилась (чуть ли не буквально) ему в ноги, умоляя пощадить и выпустить арестованную вместе с ребенком сестру. Так вот этим ребенком был младший сын Рахиль Михайловны Азарик, и он стал одним из многочисленных лагерных пациентов Ханы Самойловны. При имени Ханы Самойловны глаза Рахиль Михайловны увлажнилась. Она сказала, что считает Хану Самойловну второй матерью своего Азарика: «Он умирал. Она буквально вернула его к жизни». Рахиль Михайловна рассказывала, что Хана Самойловна как врач творила в лагере чудеса. Просто непонятно, как в тех страшных условиях это вообще было возможно. И каждый раз, когда я навещала Елизавету Михайловну, она говорила и расспрашивала о Хане Самойловне: о ее жизни, о ее детях. Когда я сказала, что дети у нее хорошие, Рахиль Михайловна заметила: «У такой женщины не может быть плохих детей. Она слишком много добра сделала чужим детям».

Когда я рассказывала Хане Самойловне о восторженных отзывах о ней, она задумалась и стала вспоминать день освобождения Рахиль Михайловны: «Утром, когда всех заключенных женщин вывели на двор для отправки на работу, открылись ворота и вместе с военным в лагерь вошла элегантная, молодая женщина. И тут произошло чудо. Из толпы вырвалась Рахиль Михайловна и бросилась к вошедшей. Они обнялись и стояли прижавшись друг к другу, сотрясаемые рыданиями. Затем приезжая обхватила Рахиль Михайловну и вывела ее за пределы лагеря. Ворота закрылись. Женщины остолбенели. Они не могли понять, во сне или наяву произошло только что виденное ими. А затем, все, как одна, молча, как в замедленной съемке, стали двигаться по направлению того места, куда ушла их подруга по несчастью, и остановились, только подойдя вплотную к наглухо запертым воротам, отделявшим их от «свободы и воли». Приехавшей за Рахилью была ее сестра Суламифь...

Как только в лагере появились ясли и больница, детей у уголовниц отобрали, и они вынуждены были выходить на работу. Это привело их в ярость. Они пообещали врача извести, но постепенно ненависть перешла сначала в уважение, а затем и в «покровительство». Однажды, вернувшись в барак из больницы, Хана Самойловна не обнаружила своего тюфяка и, вздохнув, сказала: «Ну что ж, придется лечь так». Тогда одна из соседок приказала ей: «А ну-ка выйди!» Когда через десять минут Хана Самойловна вернулась, тюфяк был водворен на ее нары, а в углу лежала побитая виновница кражи. Хана Самойловна острила, что в уголовном мире у нее большие связи и много покровителей. Когда, отсидев, уголовницы покидали лагерь, то, расставаясь, предлагали ей свою дальнейшую опеку: «Анна Самуиловна, как только выпустят, приезжай: со мной не пропадешь!» Или: «Будешь у меня как сыр в масле кататься! Сможешь совсем не работать».

Весть о чудесах врача распространилась за пределы лагеря. Однажды ее вызвал «гувернер» (этим именем заключенные окрестили надзирателей) и передал ее конвойному. Она решила, что ее переводят на новое место заключения. Конвойный довез ее до железной дороги, посадил в поезд, в общий вагон и сел с ней рядом. Все это делалось молча, без единого слова. На какой-то станции они вылезли; ее ждала запряженная тройка лошадей. Конвойного прогнали обратно, а ее куда-то повезли. Доставили ее к начальнику соседнего лагеря, у которого был тяжело болен сын. Две недели Хана Самойловна не отходила от больного ребенка, постоянно находясь в обществе его матери. Ночные бдения сопровождались беседами, где главными темами были собственные, оставшиеся без родителей, осиротевшие дети Ханы Самойловны. Все годы заключения это была неотступная мучительная мысль, разлука с ними причиняла ей острую боль и страдание. Мальчик стал поправляться. Хане Самойловне отвели комнату рядом с больным. Спала она чутко, проснулась однажды ночью от рыданий в соседней комнате и услышала голос начальника: «Только теперь я понял, что они с ней сделали. Она ведь мать, у нее тоже есть дети!» Но это озарение не помешало ему после того, как ребенок совершенно поправился, водворить Хану Самойловну обратно в лагерь.

Прошло много лет. За заключенную Хану Самойловну хлопотал благодарный за прошлое спасение старый знакомый Сперанский. К тому времени он уже стал академиком и лично лечил детей Сталина. Возможно, ему удалось вызволить Хану Самойловну из ссылки. Но даже ему, академику, не удалось пробить написанную ею до ареста докторскую диссертацию, изъятую при обыске. Клеймо «жены изменника родины» было выше любого научного достижения...

После заключения, работая в Москве старшим научным сотрудником в институте педиатрии, Хана Самойловна недолго пользовалась передышкой в своей опальной судьбе. Наступил страшный 1949 год. Уже в 1948 году ее уволили из Морозовской больницы «по пятому пункту». С 1952 годы «угрозой обществу» стали «врачи-отравители». Хана Самойловна и по профессии, и по национальности подходила под эту рубрику. Она жила в постоянном ожидании ареста. Не успела она отбыть «круг первый», как начался еще более унизительный «круг второй». Она никогда, как уважающий себя человек, не скрывала своей истинной национальности и была верна ей, даже не воспользовалась возможностью взять украинскую фамилию своего второго мужа. И хотя, как и для всех порядочных людей, антисемитизм был ей отвратителен, лично на себе она раньше никогда его не испытывала. До этого момента она никогда не подвергалась национальному унижению. Она лечила детей всех сословий, всех национальностей, и они платили ей уважением и признательностью, не задумываясь, какой национальности этот прекрасный, умный врач, эта строгая, но обаятельная и красивая женщина. Она была права в своем убеждении, что изначально в народе антисемитизма нет, что бывает только государственный антисемитизм, когда сверху дают команду: «Ату!» и начинается травля, в которой участвуют самые темные силы. Она выросла на русской земле и в русской культуре. Гордилась гениями русской литературы, русской живописи, русской музыки, считая это своим родным, кровным. Когда после ареста кто-то из следователей спросил ее о том, что в неволе произвело на нее самое сильное впечатление, она ответила: «Русская женщина. Ее величие — в терпении и духовной силе»...

Хана Самойловна могла жить только на родине, а родиной для человека по ее определению была та земля, то место, «где он страдал, где он любил, где сердце он похоронил». И эта родина от нее отказывалась. Она была в отчаянии. Боясь идти домой, она часто по вечерам приходила к нам, садилась в вольтеровское кресло, и, откинув голову, неподвижно смотрела куда-то ввысь. Я до конца жизни не забуду ее молчаливого отчаяния. Она презирала свой страх и даже хотела обратиться к помощи психиатра. Спасаясь, она покинула Москву и уехала в Усть-Каменогорск. В своих письмах и рассказах, с присущей ей иронией и способностью подмечать нелепое, страшное и смешное, она ни разу не взывала к чувству жалости по своему адресу.

Усть-Каменогорск кишел уголовниками. «Нравы Расте-ряевой улицы» меркли перед привычками, темнотой и порядками обитателей этого захолустья. Когда она впервые пришла принимать детскую больницу, то обнаружила в одном из бараков палату, в центре которой стояла «взрослая» кровать с лежавшим на ней мужчиной. На ее недоумение сказали, что, дескать, в этой палате лежит с ребенком кормящая мамаша, а мужчина — ее муж и приходит к ней ночевать.

Мамаши, узнав, что Хана Самойловна делает детям уколы пенициллина, подняли вопль и угрожали расправой. Когда опять же созданная и руководимая ею больница стала образцовой, и в Хану Самойловну «поверили», то к ней пришла какая-то «ведущая» чиновница с просьбой посмотреть одного крупного начальника, предполагая, что у того сифилис. Хана Самойловна отказалась, объяснив, что она детский врач и у детей все болезни протекают иначе, чем у взрослых. В это чиновница не смогла поверить и сказала: «Вы грудных лечите — они же молчат, а этот Вам сам все расскажет».

Один папаша привел к ней на консультацию своего больного сына и вместо «гонорара» унес с собой, т. е. украл ее новую меховую шапку. Расстроенная пропажей, она пожаловалась верному ей старому работнику больницы, совмещавшему в своем лице и истопника, и электрика, и слесаря, который философски отреагировал: «Ах, Анна Само-ловна, ни в ентим счастье!» «Эта мудрость стала моим единственным утешением» — закончила она одно из своих посланий. Письма Ханы Самойловны я читала вслух, а моя семилетняя дочь, услышала по радио сообщение, что в Усть-Каменогорске запущена новая электростанция, с восторгом закричала: «Это Хана Самойловна запустила!» — настолько сильна была вера ребенка во всемогущие силы нашего общего друга.

Вернулась она в Москву в 1953 году после смерти усатого кровожадного тирана. К этому времени относится наша особенная близость с нею. У всей нашей семьи, начиная с моей шестидесятилетней матери и кончая десятилетней дочерью, был коллективный роман с ней. Приходила она к нам часто, запросто, а в торжественные дни с нашей теткой Ниной Григорьевной, с которой она в Москве сдружилась. За праздничным столом Хана Самойловна и Нина садились рядом и были воинствующими трезвенницами. Когда Хане Самойловне хотели налить вина, она отказывалась, произнося несвойственным ей низким голосом: «Алкоголь — это яд» (эта историческая фраза с необычным ударением на «а» вошла в наш быт и вспоминается при выпивонах)...

Реакция Ханы Самойловны на итоги XX съезда была бурной. Раскрасневшись от гнева, она прямо-таки кричала: «А в прежние времена мальчики и девочки, жертвуя своей жизнью, бросали под кареты бомбы. А среди этих старых негодяев не нашлось ни одного, который взял бы пресс-папье, да и прикончил по голове этого мерзавца. Они все предатели и трусы, и вполне естественно, что восторжествовал самый подлый».

Началась эпопея по реабилитации Павла Ивановича и по восстановлению его в партии, наконец, хлопоты о предоставлении квартиры. И тут вдруг выяснилось, что из-за какой-то неразберихи в документации она по закону ни на что не имеет права, хотя была арестована и отсидела, как жена законная.

Она регулярно, как на работу, ходила по следователям, прокурорам, архивам, по всяким бюрократическим чинушам. Невозможно себе представить, сколько времени и сил понадобилось на это хождение по мукам. Сохранились толстые папки ее заявлений с резолюциями отказов. Добивалась она упорно, с фанатической энергией. В этих хлопотах было не только чувство долга перед памятью невинно погибшего большого человека, но и не убитая временем любовь к своему мужу, и забота о будущем своих детей и внуков. Видя ее измученной и усталой, я как-то сказала ей, что не стоит тратить столько сил на восстановление в скомпрометировавшей себя и неблагодарной партии. Хана Самойловна сказала: «Я это должна не только для него, но и для детей и внуков. Еще неизвестно, какие сюрпризы преподнесут нам капризы истории — на их биографии не должно быть пятен».

При огромной любви к мужу, детям и внукам в семейной жизни с ней было нелегко. Именно те качества ее властного характера, как упрямство в достижении цели, непреклонность во взглядах, уверенность в своей правоте, делавшие ее уникальным врачом, в быту с близкими переносились трудно и вызывали трения.

В доме, где жили в двух комнатах ее дочь Инна с мужем Андреем и двумя детьми, сын Мартин с женой и дочерью и их старая няня, был заведен строгий порядок. Так, деловые разговоры по телефону могли вестись лишь до 18 часов, после этого «прием» оканчивался, а звонившим родителям предлагалось звонить в урочное время. Это касалось платного приема, для друзей и родных ограничений не было.

Она всегда была в претензии к своим детям за легкомысленное отношение к своим внукам. И сколько мы не убеждали ее, что дочь и ее муж сами хорошие врачи, она возражала: «Они не в состоянии знать тех страшных опасностей, которые подстерегают ребенка»...

Хана Самойловна забыла, что до рождения собственных внуков сама считала, что, даже самые хорошие врачи теряют голову, когда дело касается внуков. Она, смеясь, рассказывала, как Лимчер вызвал ее к больной внучке и взволнованно, глядя как та весело прыгает в кроватке, сказал: «Я боюсь полиомиэлита. Ведь сейчас эпидемия». А на вопрос Ханы Самойловны «какая у нее температура» — ответил: «Мы не мерили, ей это не нравится».

А у кого-то из внуков Сперанского обнаружился плохой анализ мочи, хотя никаких внешних признаков заболевания не было. «Что же это? Что делать?» — растерянно спросил академик. «Сделать повторный анализ», — посоветовала Хана Самойловна. Моча оказалась нормальной — просто первый анализ взяли в плохо вымытую майонезную банку.

Мне было ее жаль. Она, пережившая столько страданий, таившая в себе постоянную скорбь, вместо того, чтобы успокоиться, продолжала жить в постоянных, малооправданных тревогах.

Одна из ее поклонниц — мамаш пыталась сосватать Хану Самойловну со своим «кузеном». Она произвела на кузена сильное впечатление, и он сделал ей предложение в следующих деловых выражениях: «Я холост, у меня солидная пенсия и отдельная однокомнатная квартира совсем рядом с крематорием». На это Хана Самойловна ответила: «Соседство с крематорием — это то единственное, что может привлечь меня, пожилую женщину». И добавила: «Жизнь отбила у меня естественные человеческие желания».

И постоянным, неизменным смыслом ее жизни, откуда она черпала силы, удовлетворение, что являлось источником полноценного, уважаемого существования, была ее работа, ее профессия. Работала она в детской больнице имени Русакова без всяких скидок на возраст, с той же требовательностью и увлеченностью и с тем же уважением к себе окружающих. В ее устах фраза: «Я веду этого ребенка» приобретала особый, конкретный смысл: там были и забота, и ответственность, уверенность и даже гордость за возможность избавить от недуга своего маленького пациента.

Я присутствовала при одном из ряда вон выходящем случае, произошедшем в нашей семье. К нашей домработнице приехала из деревни учиться на маляра пятнадцатилетняя сестра. Как-то она пришла к нам и осталась ночевать, ссылаясь на боль в горле. На следующий день мы попросили находившуюся у нас в гостях Хану Самойловну посмотреть ее. При осмотре я увидела, как лицо Ханы Самойловны побледнело и стало серьезным и строгим. У девочки оказался сифилис. Мы были в шоке, из которого нас спокойно, по-деловому, без всякой паники вывела Хана Самойловна. Выяснив у больной, что ее любимым напитком была уличная газировка с сиропом, она убедилась, что это несчастный случай, никоим образом не порочащий нравственность девочки. Нас она успокоила, уверяя, что вряд ли мы заразились, хотя все же должны, для очистки совести, сделать реакцию Вассермана. Она тут же приняла решение: «В общежитие ее отпускать нельзя. Ее надо определить в больницу от вас, и, главное, не во взрослую, где ее тут же «просветят» и испортят ей жизнь, а в детскую». Но в детскую принимали только до пятнадцати лет, и Хана Самойловна взяла на себя эти хлопоты о заболевшей. В платной клинике сделали анализ крови, и после того, как нам выдали результат с «четырьмя крестами», Хана Самойловна повезла и устроила ее в соответствующую детскую больницу. Она «вела» ее, т. е. интересовалась ею до полного выздоровления. Она спасала случайно встретившуюся девушку не только от страшной болезни, но и от моральной травмы неоправданного позора. Она защищала ее честь. Выйдя из больницы, девочка рассказывала, что медперсонал ее расспрашивал о «врачихе», которая ее привела и которую «дюже уважают». Через пять лет она вышла замуж и родила двух хороших здоровых детей.

Хану Самойловну тревожило появление, по ее выражению, узких специалистов «по мизинцу левой руки», лишенных широкого профессионального кругозора. Во время ее ночного дежурства привезли девочку, которая каким то образом заглотила пуговицу в дыхательное горло. Девочка поступила в состоянии клинической смерти. Хана Самойловна извлекла пуговицу и вместе с дежурившей с ней молодой женщиной врачом-реаниматором долго бились над больной, пока ту не вернули к жизни.

После работы Хана Самойловна пошла проведать ночную пациентку. По дороге она встретила дежурившего с ней реаниматора. На вопрос Ханы Самойловны, не знает ли та о состоянии, спасенной ими ночной пациентки, молодой врач ответила доверительно и очень искренне, что не интересовалась, так как этот случай не входит в тему ее диссертации, для которой она в данный момент собирает материал. «Что же вы ей ответили?» — спросили мы. «Да ничего. Зачем тратить время на человека равнодушного, с полным отсутствием элементарного понимания профессии. Настоящего врача из нее никогда не выйдет, и никому не нужна будет ее оскопленная диссертация», уверенно подытожила Хана Самойловна.

Хана Самойловна была человеком опытным, видавшим виды, умевшая мудро сделать выводы, даже пророческие У одних моих приятелей родился ребенок с родовой травмой: ребенка тащили щипцами и повредили головку. Хана Самойловна посмотрела поврежденную, а затем регулярно, без всяких вызовов стала вести этого ребенка, т. е. время от времени навещать его. Примерно года через полтора она сказала мне: «Я очень огорчена — сегодня я убедилась в своем страшном предположении: девочка идиотка. Конечно, матери я ничего не сказала, предпочитая такие диагнозы отпускать на тормозах — сразу пережить такое горе невозможно. Но вы должны убедить сию подругу завести второго ребенка, а этого сдать в интернат. Девочку там хоть чему-то научат, хоть конверты клеить, в домашних условиях это невозможно. И кончится кошмаром. Вырастет физически сильное неуправляемое существо, которое погубит семью. Мать рухнет, доведет себя до инвалидности и лишится мужа. Мужчины менее выносливы и терпеливы, нежели женщины. Из чувства самосохранения он уйдет из семьи и боюсь, что останется она одна. Бедная женщина. Все мои злоключения ничто по сравнению с ее горем».

Я даже усомнилась в милосердии такого пророчества. Несмотря на все уговоры и доводы, ребенка они не сдали, но Хана Самойловна помогала этой семье много лет, вплоть до смерти. Она время от времени устраивала девочку то в больницу, то в интернат, то в санаторий. Эти люди не были ни ее близкими, ни ее друзьями, просто она умела сострадать. Прошло десять лет. Моя несчастная подруга упала на улице, потеряв сознание. Ее на «скорой» довезли в клинику неврологии и по счастливой случайности положили в отделение, где работала дочь Ханы Самойловны — Инна Павловна Коломейцева. У подруги оказалась опухоль мозга. Своим спасением она во многом обязана Инне Павловне. Последняя умно и внимательно готовила ее к операции, поддерживала в ней покой и хорошее настроение, содействовала, чтобы оперировал один из лучших хирургов клиники, а после операции не отошла от больной, пока не убедилась, что все в порядке и жизнь выиграна. Понятие о долге врача в ней было генетически закодировано. Что же касается моей подруги, то свершилось последнее, чего так опасалась Хана Самойловна. Муж от нее ушел. Она осталась одна со своей страшно непосильной ношей. Я прошу прощения перед памятью Ханы Самойловны, что когда-то усомнилась в ее милосердии.

Хана Самойловна обладала даром взволнованно и вдохновенно воспринимать прекрасное... В театре им. Ермоловой, где я работала, шла пьеса американского драматурга Гибсона «Сотворившая чудо», где речь шла о глухонемой и слепой девочке Элен Керри, которая благодаря своей сотворившей чудо учительнице из дремучего звереныша превращается в человека полноценного, постигшего мир понятий, вещей и добра. (Кстати, действительно была такая Элен Келлер, ставшая крупным ученым.) Роль девочки Элен с настоящим триумфом (не боюсь преувеличения) играла молодая талантливая актриса Елена Королева. Я устроила Хану Самойловну на спектакль. Придя из театра, несмотря на поздний час, она, взволнованная, позвонила мне по телефону и попросила передать Королевой свою благодарность. Она сказала: «Королева изображает слепую и глухонемую точно и правдиво, но в этом нет и тени патологии, потому что она играет необыкновенно одаренного ребенка. Не отрываясь, следишь за ее богатейшей мимикой, за каждым движением ее души. И, главное, она как актриса поняла то, что испытываю я как врач, когда лечу ребенка: мне всегда кажется, что я имею дело именно с талантливым ребенком и, вылечив, дарю его миру». В этой бесконечной любви к детям, в вере в их дарование был секрет собственного таланта человека и врача Ханы Самойловны Мартинсон.

Хана Самойловна была достойной преемницей своего коллеги доктора Гааза, завещавшего: «Спешите делать добро».

И еще штрих. Сын Ханы Самойловны — Мартин — передал письмо АЛЖИРских детей. Вот оно: «Дорогая Хана Самойловна!

Всей группой шлем Вам Первомайский привет. Выздоравливайте скорее и приходите к нам. У нас новые игрушки, мы знаем много новых стишков про лилию, про подснежника и про военный парад. Мы все здоровы, а сегодня Клара кашляет. У нас новые картины и одна старая. Кто Вас лечит и кто Вас взвешивает? Зоя Васильевна или Шмаус? Нина Мясникова хорошо себя ведет. Алик дерется и царапается (он просит «не пишите дети, пожалуйста, про меня»).

Хана Самойловна снега уже нет — только мало. Наступила весна, а потом будет лето. Дорогая Хана Самойловна примите от нас всех наш цветок — он распустился, стал очень красивый, мы его каждый день..., а Оля брызгала. Мы вас очень... и хотим чтобы Вы скорее...

Клара будет маком, она очень хорошо танцует. Леночка будет подснежником и танкистом. Леночка сегодня дежурная — у нее новый белый передник с лентами. Будьте скорее здоровы. Целуем Вас все. Лиля, Маня, Галя Пр. Лена, Мила, Галя Биев., Галя Мих., Марина, Валя, Люда, Клара, Алик, Виляя, Нина, Оля и Сусанна Конст.»

Когда письмо увидела хранительница музея Раиса Ра-мадановна, то она сразу, не задумаваясь, распознала в подписях детей под письмом двух девочек Енукидзе — Сусанну и Олю, хотя она не Оля, а скорее Пене или что-то в этом духе, но на русский манер ее звали Олей.

И еще выдержка из книги: «ВСЯ НАША ЖИЗНЬ» Мемориал, Москва, 1996 с. 114-117. Говорит Тамара Владимировна КОСТАЛЕВСКАЯ... «Былатам, правда, одна пожилая женщина, звали ее Хана Самойловна. Она была детский врач, доктор наук — из Москвы, и очень любила меня. Не только меня, а всех детей. По свидетельству моей мамы, она тоже была заключенной, политической. Потом, когда во время войны стали собирать женщин-врачей, ее тоже увезли, в Москву.

В семь месяцев я очень сильно заболела — воспаление почечных лоханок. И вот Хана Самойловна целыми ночами носила меня на руках, и только благодаря ей я осталась жива. Она, говорила мама, была рядом все время...

С большой благодарностью мама вспоминала начальника лагеря Сергея Баринова. Хана Самойловна говорила ему о наших детских нуждах — и он делал все возможное, чтобы детям помочь. А женщины-заключенные могли писать, сколько хотели. Он сам собирал письма».

И в заключение. Опять призыв откликнуться тех, кто имеет отношение к АЛЖИРу в силу семейных обстоятельств. Давайте всем миром поддержим этот музей. Все-таки мы не Иваны с отшибленной памятью...


 
Управление качеством в здравоохранении Геронтология Издательская деятельность
Московское городское общество терапевтов Конференции Медицинская литература