Геронтология
Конференции
IBGStar
Московское городское
общество терапевтов
Управление качеством
в здравоохранении
Издательская
деятельность
Медицинская
литература
 

Справочник лекарственных средств Формулярного комитета РАМН

Поиск препарата:

Конечный результат — здоровье человека

Конечный результат — здоровье человека

Таково мнение формулярного комитета

Это мнение не совпадает с мнением власть предержащих. Трудно говорить чужими словами, да и не все было сказано с трибуны, многое — обсуждалось за вечерней чашкой чая или во время велосипедных прогулок вдоль Ботнического залива. Попробуем транслировать. Итак, начал А.И. Воробьев с напоминания: Гиппократ сказал, что врач подобен богу. Это надо воспринимать без мистики и бахвальства. Второй тезис Гиппократа, о котором забывают часто — почитай учителей наряду со своими родителями. Именно этим врач отличается от других профессий.

Медицинская помощь быстро развивается, но далеко не все в здравоохранении определяется ее уровнем развития. Так, известно, что среди причин серьезных заболеваний и преждевременной смертности стоит на первом месте патология, связанная с сосудами. Нельзя объединять все заболевания в понятие «сердечно-сосудистые заболевания». Это разные нозологии, при них разные подходы к терапии. А.И. Воробьев подчеркнул, что «можно сойти с ума от появления «острого коронарного синдрома». Есть стенокардия стартовая и нестабильная, но под этот обобщающий термин попадают и гипертонические кризы, и климактерическая кардиопатия. В одном случае стенты надо ставить, в другом — вводить тромболитики, и сегодня — уже нужно думать, как это делать дома. В третьем достаточно гипотензивного средства, а в четвертом — доброго слова. И все это в одном термине! Скорая в Москве приезжает к больному через 1,5 часа, а в Архангельске — через 10—15 минут, так

как там городская планировка позволяет быстро приехать. Там снизилась летальность до 10%, тогда как в Москве, как ни бьются — около 18% на круг. Эти проблемы требуют решения, но лекарства, строго говоря, тут ни при чем.

Второе место среди важнейших проблем — травма. Травма травме рознь. Известна проблема «первого смертельного часа» на дорогах, но нет у нас парамедиков, «скорая» не несет вахту на опасных трассах, водители-свидетели своими беспорядочными действиями наносят пострадавшим больше вреда, чем приносят пользы. Это — вопросы организации, точнее, радикальной реорганизации существующей системы здравоохранения.

Третье место занимают опухоли. Сегодня диагностика становится все более изощренной, из одной, казалось бы, нозологической формы появляются несколько, требующих принципиально различных подходов. Показателен лимфогранулематоз: одна форма этого заболевания требует терапии 3—4 препаратами, другая — 7—8, они входят в тяжелые схемы. Результат — спасение 80—90% больных! Но терапия эта — направленного действия, она подчинена точному диагнозу, диагнозу на молекулярном, уже даже не на клеточном уровне. Сегодня меняется само понятие адресного применения лекарств, вводится термин «таргетная терапия», терапия по мишеням. И диагностика сегодня входит в поле зрения лекарственной терапии: нет точного, молекулярного диагноза — нет правильного лечения.

Новые технологии в здравоохранении предопределяют новые направления развития системы оказания медицинской помощи. Поиски пути развития, происходящие во всем мире, связаны с радикальными изменениями в диагностике и лечении болезней. Процессы дезинтеграции нарастают — промышленники все дальше отделяются от лекарей, провизоры превращаются в продавцов, они не имеют уже отношения к производству. Там — царство химиков, биотехнологов. На самом деле, врач неотделим от производителя лекарств, как и производитель неотделим от врача, как капиталист неотделим от рабочего. Это единство противоположностей. Однако зачастую врач становится исполнителем, реализующим изобретения химиков и технологов, инженеров и математиков. Не врач диктует, что ему нужно для лечения, а производитель указывает, чем лечить. Плохому торговцу нужно сбыть быстро и побольше, а хорошему — зарядить продажи надолго. Но для промышленности не разработаны этические принципы, они не пользуются заветами Гиппократа. В этой ситуации врачебному сообществу, естественно, необходимо выстроить систему оценок, защиты от недобросовестного производителя с тем, чтобы не допустить отрицательных воздействий на больных.

Фирмы-производители и Формулярный комитет должны работать и дальше вместе, как фактически это имеет место вот уже на протяжении почти 10 лет. Нужно иметь надежных людей, которые проверят и скажут, что да, это правильно, это хорошо, это поможет пациентам, и мы это сможем применить. Конкурентов у Формулярного комитета сегодня нет. По существу, Формулярный комитет давно встал на защиту интересов больного в тесном содружестве с производителями лекарств. Его влияние необходимо распространять и на другие сферы медицины — диагностику, реабилитацию, нелекарственное лечение.

Изменяющиеся технологии, меняющие структуру оказания медицинской помощи, отношения в системе, делают необходимым создание новых специальностей. В этом году исполнилось 10 лет специальности «клинический фармаколог», а уже разговор идет о существенном пересмотре функций этих специалистов, выделения из нее специалистов по лабораторной и генетической диагностике, клинических экономистов, клинических эпидемиологов. Не ясно, являются ли такие специалисты клиническими фармакологами, или формируются новые специальности. В целом и место фармации должно измениться в соответствии с изменившимися функциями. Провизор должен занять место консультанта по лекарствам, как для врача, так и для пациента. Роль провизора как изготовителя лекарств в последнее время стремится к нулю.

В здравоохранении царит информационный хаос.

Новым для современного общества является развитие информатики, которое можно охарактеризовать, как прорыв информации. Человечество оказалось беззащитным, оно не имеет иммунитета против информационного давления. Соединение печатной продукции, телеэкрана и Интернета создает современное новое информационное поле. Не получается ли в результате луч гиперболоида инженера Гарина, который может смести все на своем пути?

Мы наблюдаем сегодня дефект информационной составляющей в общероссийском масштабе. Продолжают вызывать тревогу безответственные массовые издания, содержащие не проверенную, бездоказательную информацию, которая скорее вредна, чем полезна. Об этом писалось и говорилось не раз, вызывая даже обиды у цитируемых производителей этих поделок. Не обращать на это внимание Формулярный комитет не может.

В то же время необходимо быстро распространять знания в массы, пользуясь изданиями массовыми тиражами, в том числе ресурсами Вестника МГНОТ — «Московский доктор». Нужно научиться быстро доводить то, что надежно проверено, до потребителя. Формулярный комитет выражает благодарность фирмам, финансирующим эти работы по распространению новых идей и знаний, принимающих участие в этом интеллектуально. Государство финансирует лишь поделки...

Конфликт интересов как индикатор честности и открытости.

Одной из важных тем современной медицины является этические мотивы. Этой теме были посвящены два доклада — А.В. Быкова и В.В. Власова. На заседании комитета был подробно рассмотрен вопрос о конфликте интересов. Несмотря на то, что термин вроде бы хорошо известен, механизм этот не используется ни в научных кругах, ни в процессе принятия каких-либо управленческих решений. О конфликте интересов говорят тогда, когда у человека (автора, ответственного лица) есть прямая материальная заинтересованность в принятии того или иного решения. При этом человек должен сам сказать о том, есть ли у него конфликт интересов или нет, он может не озвучивать степень своей заинтересованности. Информация о конфликте интересов должна быть абсолютно открытой, ничего плохого нет в самом этом конфликте, но ужасен факт сокрытия. Положения по раскрытию конфликта интересов должны содержаться в нормативно-правовых документах для чиновников.

Формулярный комитет — организация, выступающая с мнением, видимо, ему необходимо выйти с инициативой по внедрению этой идеологии: создать соответствующее положение и следовать ему. Мы можем стать живым укором, сделать действующую модель, показать, что на русской земле такое растение растет. Далее следует развернуть образовательную компанию, чтобы сделать идеологию «конфликта интересов» более понятной и показать ее важное значение для оптимизации принятия решений.

Есть масса кодексов, где все правильно написано, но практика существенно отличается от кодексов. Это особенно выпукло видится на примере этического кодекса, разработанного ассоциацией иностранных фармпроизводителей. Не все фармацевтические компании, входящие в эту ассоциацию, подписали этический кодекс, а уж выполняют... Нужно переходить от кодексов и слов — к практике и прецедентам.

Если читать строго по закону, то БАДы — лекарственные средства, так как они применяются для профилактики и лечения болезней. Такого понятия, как БАЛ, нет вообще в законе, есть пищевые добавки. Но голь на выдумки хитра: воспользовавшись неполноценностью формулировки в законе, производители БАД стали их активно продвигать. Тут — не до этики, тут живыми деньгами пахнет. В области биологически активных веществ не действуют никакие регулирующие принципы, эта «законодательная черная дыра» начинает засасывать, и вот уже крупные «белые и пушистые» фирмы — производители лекарств — начинают играть в эту игру: правил там нет, стандартов качественной производственной практики не существует, регистрация липовая, контроля никакого, ни тебе Формулярных комитетов, ни тебе списков и льготников — все определяется маркетингом, а это они умеют. Торговать, так торговать.

Государство отвернулось не от детей, а от народа. Среди важнейших тем, обсуждавшихся на заседании, оказались педиатрия и ревматология. В значительной мере это связано с тем, что проблемы педиатрии освещались Е.И. Алексеевой именно с позиций ревматологии. В последнее время, буквально — в последние 2—3 года — наметился революционный прорыв, связанный с применением новых биологических препаратов, модифицирующих течение многих болезней. Среди них, например, ритуксимаб, который не оправдал возлагаемых на него онкогематологами радужных надежд. Но внезапно этот препарат оказался весьма эффективным при ревматических болезнях. Однако эффективность в острой стадии ставит новые вопросы перед врачами — а что дальше? Какова поддерживающая схема терапии, что делать при повторных обострениях, не исключено, что эффективность препаратов будет снижаться от обострения к обострению. Так уже было, когда оказался высокоэффективным прерывистый плазмаферез: при первом контакте с этим методом результаты носили драматический характер, с каждым последующим — энтузиазм у врача и у пациента пропадал. Впрочем, это не утверждение, — про вторичную резистентность, а вопрос. Сегодня дети с тяжелым поражением суставов получают ин-фликсимаб, и препарат этот творит, без преувеличения, чудеса. Нестероидные противовоспалительные средства убирают симптоматику, но не модифицируют течение болезни. А биологические препараты радикально изменяют течение болезни. Сейчас в очереди еще 4 биологических препарата таргетной терапии. В Конвенции о правах ребенка говорится, что каждый ребенок заслуживает наилучшего лечения, а задача врача заключается в том, чтобы предоставить это лечение. Дети имеют право на применение и лечение хорошими лекарственными средствами.

Основная проблема современной педиатрии — безопасность лекарственных средств и лекарственной терапии: 80% препаратов, применяемых педиатрами, не имеют показаний у детей и 70—80% препаратов не испытывались у детей. В неонаталогии эти показатели еще выше и близки к 90%. Повсеместно в педиатрии препараты назначаются вне официальных показаний (оф лейбл): 45% препаратов в стационаре и 10—20% ам-булаторно. Назначение оф лейбл повышает риск осложнений в 1,5 раза. От гормонов у детей риск повышается в 4 раза. Применение стероидов у детей прекращает их рост, деформирует эндокринную систему, приводя к полной остановке полового созревания. Есть чаша весов — повышается риск, но и повышается результативность, но это не так для большинства препаратов. Однако этот тезис требует тщательных доказательств, а в отсутствие клинических исследований в педиатрии получить доказательства не возможно.

Дети — явление биологическое. Девочка не говорит в 3 года, проблема, если мальчик не говорит в 3 года — ничего страшного. У мальчиков нет проблем с гормональной перестройкой, у девочек — основные пики самоубийств именно в этот период. Необходимо испытывать лекарства с учетом биологических особенностей детей различных возрастных групп и половых различий. ВОЗ в июле 2007 г. выпустил 2 резолюции, поощряющие проведение клинических исследований у детей. В их отсутствие дети ежедневно становятся участниками незаконных клинических испытаний лекарств без протоколов и критической оценки результатов. Совет Европы решил в 2007 г., что компании-производители оригинальных препаратов будут иметь продление на 6 месяцев лицензии на оригинальный препарат, если они будут испытывать препарат на детях. Весь мир озаботился проблемой применения лекарств в педиатрии. Можно, конечно, экстраполировать результаты клинических исследований у взрослых на аналогичную патологию у детей и разрешить их применение по формальному признаку. Хотя очевидно, что не при всех болезнях такой перенос возможен. Более того, например, есть широко применяемые во взрослой практике лекарства, которые категорически не могут использоваться в педиатрии. Речь, по замечанию Е.Е. Го-гина, идет об ингибиторах АПФ и сартанах. По его мнению, необходимо исключить применение этих препаратов во время беременности и в период лактации, с особой осторожность назначать иАПФ у женщин репродуктивного возраста. Их негативное влияние не является осложнением, это прямой результат воздействия на ангиогенез у плода. Неясно, когда это влияние заканчивается, в связи с чем в педиатрической практике применение этих высокоэффективных препаратов в настоящее время недопустимо.

Ясно, что простого подхода к решению проблемы не будет. Одним из возможных путей является попытка составить перечень «аналогичных» болезней у взрослых и детей. Может быть, нужна шкала: препараты, показания и противопоказания — аналогичная болезнь, не аналогичная болезнь. Какие-то препараты все равно придется проводить через исследования.

При горячем обсуждении проблемы прозвучало несколько колких замечаний в адрес «панацеи от всех бед» — доказательной медицины. Е.Л. Насоновым многократно подчеркивалось (а присутствующими — поддерживалось), что нужно научиться обобщать опыт реальной клинической практики, а для этого не подходят рандомизированные клинические испытания. Они нужны в основном для регистрации препаратов, для доказательств приписываемых им производителем свойств, а новые данные — об осложнениях и о эффективности, об эффектах при длительных схемах лечения — можно получить, только анализируя применение лекарств в популяции. Рандомизированные исследования всегда носят обобщающий характер, устраняющий индивидуальные различия. Именно благодаря этому появляются такие монстры, как ИБС, острый коронарный синдром или хронические болезни почек. Скоро дойдем до лечения больного... Рандомизированные исследования, которыми сегодня так увлекаются все, закрывают дорогу к выявлению новых болезней, так как новые болезни обнаруживаются как «выпадающие» из сформулированных ранее, на основе обобщения, правил, например, как устойчивые к общепринятому лечению и т. д.

Для оценки «типичной практики» нужно создавать регистры больных. Цель регистров — выявление редких побочных эффектов, они позволяют оценить эффективность на продолжительном отрезке времени, обосновать изменения в схемах терапии. Для регистров нужна законодательная база — сегодня ее нет, как нет и финансирования регистров. Мертвым грузом лежат данные, полученные и накопленные на серверах Федерального и территориальных фондов медицинского страхования по реальному ведению больных в программе ДЛО. Необходимо продумать механизм использования этих данных для научных обобщений, сделать их доступными для ученых, что позволит проводить не только научный анализ, но и обоснованно планировать развитие ситуации. Впрочем, с горечью замечу, эта тема — эпидемиологии неинфекционных заболеваний — звучала 10 лет назад, когда только обсуждалось создание Формулярного комитета: без мониторинга вся деятельность по лекарственному обеспечению представляется тупиковой.

Необходим мониторинг всех программ в здравоохранении, открытый доступ к информации. Для этого нужно обеспечить преемственность между центром и регионом, например, препарат для таргетной терапии давать тем врачам (или позволять назначать препарат), которые могут лечить правильно. Если врач не принимает участия в регистре, не аккредитован в нем (или в программе, а еще более правильно — в «профессиональной службе»), его больные не получат бесплатно лекарство за счет страховки. И это — правильно.

Вопрос о создании регистров, поднятый Евгением Львовичем, всколыхнул тему побочных действий лекарств. Смертность от применения лекарств стоит в США на 4-м месте, в нашей стране — неизвестно. Не работает у нас фармаконадзор, собрано за несколько лет всего 1000 извещений о побочных эффектах. Побочные действия лекарств не фиксируются в медицинских документах, и никто не несет за это никакого наказания. Но даже если врач захочет подать информацию об осложнениях — он не знает, куда обратиться с осложнениями. Существующие приказы бессистемны, внутри законов и приказов сплошные противоречия, поэтому они в большинстве своем не работают. Пять лет назад заговорили о системе управления качеством, да так и бросили, а регистрация осложнений, как и регистры — всего лишь фрагмент этой системы. Надеяться на государство в такой «тонкой» и невыгодной теме, как осложнения, не приходится. Прозвучало дельное предложение: создать на сайте Общества Фармакоэкономических исследований раздел для регистрации побочных эффектов от применения медицинских технологий (в первую очередь — лекарств, гемотрансфузий) с добровольным и неограниченным доступом к этому ресурсу.

Эксперты Формулярного комитета, создававшие педиатрический формуляр, были полны энтузиазма: подобный документ станет индульгенцией для врача-педиатра, назначившего ребенку лекарство, которое инструкцией в педиатрии не разрешено. Не все присутствующие разделили эти розовые иллюзии. На самом деле четко никто не может ответить на вопрос — как назначаются в нашей стране препараты. В соответствии с инструкцией? По стандартам? По обычаям? Как-то еще? С одной стороны — инструкция ограничивает назначения за счет разделов «показания» и «противопоказания». Но эти разделы, как правило, написаны столь туманно, а часто — безграмотно, что если строго всегда следовать инструкции, то скорее навредишь большинству своих пациентов. Пересмотреть весь массив сведений о лекарствах с коррекцией только этих разделов — задача огромная. Формулярный комитет несколько лет назад провел работу по внесению корректив во все клинико-фар-макологические статьи лекарственных средств в Государственном реестре (правда, фамилий экспертов, за исключением Председателя Формулярного комитета, вы там не найдете — в авторах совсем другие люди), однако работа носила разовый характер, не была стандартизирована и поэтому большой гордости за содеянное никто не испытывает. Попытка сузить задачу до качественного представления информации хотя бы о жизненно необходимых лекарствах реализуется в Справочнике Формулярного комитета, но и тут эта работа сложна и требуется еще масса усилий, чтобы упорядочить ситуацию.

Получается, что каждый врач-педиатр является исследователем, в связи с этим нормативная база заставляет его работать в рамках правил исследований. Он оказывается незащищенным перед законом нормативными и правовыми актами, приказами Минздрава. Врач остается один на один с прокурором. Конечно, в некоторых случаях можно все так и оформить, провести назначение через локальный этический комитет, но в этический комитет не набегаешься, да, строго говоря, это путь неверный.

Ситуация особенно тревожна в связи с тем положением, которое стали занимать врачи в обществе. Термин врач-убийца из исторического стал реалией нашего дня, со всех сторон слышны сегодня крики «Ату его». Ни Минздрав, ни Академия не выступают с защитой рядового врача, между тем, как он оказался в положении преступника не по своей воле. Более того, введение программы ДЛО поставила врачей в еще более унизительное положение, чем они были до этого. Врач не смеет пикнуть, он просто выписывалыцик рецептов. Простой пример: дженерик амлодипина оказался в 2 раза менее эффективен, чем оригинальный препарат, и врачи выписывают этот дженерик в удвоенной упаковке. Но ДЛО не оплачивает эти удвоенные дозировки, врачам делаются внушения, а больные остаются без лечения. При этом врач, твердо зная, какой препарат лучше, не может его указать в рецепте, так как его обязали пользоваться в программе ДЛО только непатентованными наименованиями. От врача требуется выписка лекарств в соответствие с установленными лимитами и по минимальной стоимости!

Льготники — понятие антиконституционное.

Раз за разом сползал разговор к программе ДЛО-Раз за разом возникал вопрос об авторах списка препаратов для ДЛО, присутствующие хотели не крови, а просто — посмотреть в глаза. Наличие препаратов с недоказанной эффективностью в перечне — это убийство больных, не получивших действенное лечение — подчеркивали выступавшие. Общественные органы — такие, как Формулярный комитет — должны заниматься и отвечать за экспертизу, недопустимо прямое принятие волюнтаристических решений чиновниками без консенсуса с медицинской общественностью. Организационные, финансовые провалы ДЛО можно было бы предотвратить, если бы чиновники прислушивались к мнению специалистов, а не решали бы свои личные проблемы за счет больных людей.

Конечно, любое добавление денег в лечение принесет свои положительные плоды — это бесспорно. Никто не отрицает того факта, что число госпитализаций снизилось в целом в группе ДЛО на 10%, препараты для отдельных больных стали доступнее. Одновременно, из-за отсутствия финансирования на местах, больные, нуждающиеся в лечение дорогостоящими препаратами в стационаре, вынуждены получать их по ДЛО> а применять — на койке, что и противозаконно и, мягко говоря, не разумно. Опять возвращаемся мы к хаотичным, бессистемным решениям: здесь дали чуть-чуть, а тут — не дали, и все здравоохранение в очередной раз перекосило. Впрочем — кому мы это говорим? Все равно не слышат. Или тщательно делают вид, что не слышат.

Ну, как можно было допустить, что из системы государственных гарантий лекарственного обеспечения, каковым является программа ДЛО, вышло большинство граждан? Как можно было допустить уменьшение денег в этом солидарном кармане? В этом году повторяется прошлогодний сценарий: за полгода в системе ДЛО истрачено уже почти вся сумма отпущенных средств. Уменьшение торговых надбавок позволит сэкономить до 2 млрд руб. Хотя это решение и вступило в силу только в июле, оно создает дополнительную нестабильность в системе ДЛО. На погашение долгов ДЛО выделено на 10 млрд руб. меньше, чем нужно. Кто и как, когда собирается погашать эти миллиардные убытки?

Многие тяжелые заболевания легче лечить на ранних стадиях, правда, труднее выявить. Но наша система лекарственного обеспечения рассчитана на обратное: пока человек не стал инвалидом, доступность лекарственных средств для него снижена, если вы его сделали с помощью современной терапии не инвалидом — он опять теряет доступ к лекарствам. Это — порочный круг: медико-социальная помощь создает общество иждивенцев.

Экономические провалы ДЛО спровоцировали действия Мин-здравсоцразвития по формированию программы помощи при сиротских болезнях. Но создается впечатление, что делается это опять без понимания того, что делается и зачем. Редкие болезни — это отдельная программа. Первый законодательный акт о сиротских лекарствах был принят в 1983 г., а в Европе — в 1999 г. В Европе 271 продукт признан сиротским за 4 года, и 18 — зарегистрированы как сиротские. Всего описано 5000 редких болезней, большая часть из которых — наследственная патология. А у нас? Ввели скрининг на редкие болезни, ну: выявили редкую болезнь и что? Например, несахарный диабет: больные в ремиссии не получают необходимых лекарств. «Вывели» несколько болезней из ДЛО в отдельную программу помощи при дорогостоящих заболеваниях, но в мире именно эти болезни никогда не относятся к редким: просто в России не ставят эти обычные, рутинные для всего мира диагнозы. Опять мы идем каким-то своим, неведомым никому путем.

Нельзя стучаться в отсутствующую дверь.

Как бы то ни было, фактически вдвое увеличилось финансирование лекарственного обеспечения на федеральном уровне. Но как будет реализовываться эта сумма — не ясно никому. Нет никакого мониторинга программ.

Немыслимо теперь лечить больных с ревматоидным артритом без применения биологических препаратов, так же как немыслимо лечить пневмонию без антибиотиков. От 5 до 7% населения страдает аутоиммунными заболеваниями, там есть место для терапии биологическими препаратами. В стране 50 000 человек с ревматическими болезнями, из них 20 000 с ревматоидным артритом, среди которых 10% или около 2000 человек — больные с тяжелым течением заболевания. Сейчас ведется работа по выявлению всех больных с ревматоидным артритом и сведению их в регистр.

Только что вышла публикация по рассеянному склерозу о применении антицитокиновой таргетной терапии. В начале 21 века мы столкнулись с новым классом противовоспалительных препаратов. В связи с этим нужно будет предпринять усилия и ввести в программу дорогостоящих видов лечения онкологию и ревматологию в части применения биологических препаратов. И снова возникает тема «профессиональных служб»: назначение этих препаратов должно производиться только сертифицированными специалистами, требуется создание типового антицитокинового центра или кабинета. Возникает институциональная триада: центр, регистр, сертифицированный специалист. В этой системе не хватает правил: протоколов ведения больных, стандартов медицинской помощи, индикаторов качества и контролирующих качество органов.

Несмотря на присутствие на открытом заседании Формулярного комитета большого числа специалистов по лечению болезней, связанных с дефицитом факторов свертывания, несмотря на то, что само заседание проводилось недалеко от г. Ваза, где родился фон Вил-лебранд, и рядом с Аланским архипелагом, где выявил он первую семью с болезнью Виллебранда, тема эта практически не обсуждалась. Но именно в этом направлении достигнуты значительные результаты по внедрению современного дорогостоящего, но очень эффективного лечения. Можно сказать, что гемофилия стала «паровозом» для многих похожих в организационном плане заболеваний. И важнейшая роль принадлежит здесь Ассоциации больных с этой патологией, во главе с Ю. Жулевым. Не случайно возникло предложение крепить связи Формулярного комитета не только с общественными профессиональными организациями, но и с ассоциациями больных. С ними проще будет решать многие проблемы. Одно из предложений — начать формирование «профессиональной службы» в рамках деятельности Формулярного комитета по проблеме дефицита факторов свертывания, вторая проблема, которая буквально напрашивается на формирование «профессиональной службы» — ревматические болезни. Нужно отработать институт, механизмы работы службы с тем, что потом можно было распространять эту деятельность и на другие сферы медицины.

Выступать против всегда ответственно и болезненно. Промолчать там, где эффективность не доказана, не полемизировать там, где нет доказательств неэффективности. Промолчи — попадешь в палачи, — сказал А. Галич.

Формулярный комитет давно привык не давать советов другим, а писать резолюцию под себя, что его члены должны делать. Так он поступил и на этот раз.


 
Управление качеством в здравоохранении Геронтология Издательская деятельность
Московское городское общество терапевтов Конференции Медицинская литература